тише становится в комнате. Вдруг зажужжала
проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья. Князь
вздрогнул.
- Выйдем, - тронул его за руку Рогожин.
Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого.
Князь дрожал все сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного
взгляда с лица Рогожина.
- Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, - проговорил наконец
Рогожин, - почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в
Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь с
тобой буду делать...
Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и все спрашивая
взглядом.
- Это ты? - выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.
- Это... я... - прошептал Рогожин и потупился. Помолчали минут пять.
- Потому, - стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не перерывал
речи, - потому как если твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то,
пожалуй, с улицы, аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире
ночуют люди; станут стучать, войдут... потому они все думают, что меня дома
нет. Я и свечи не зажег, чтобы с улицы, аль со двора не догадались. Потому,
когда меня нет, я и ключи увожу, и никто без меня по три, по четыре дня и
прибирать не входит, таково мое заведение. Так вот, чтоб не узнали, что мы
заночуем...
- Постой, - сказал князь, - я давеча и дворника, и старушку спрашивал:
не ночевала ли Настасья Филипповна? Они, стало быть, уже знают.
- Знаю, что ты спрашивал. Я Пафнутьевне сказал, что вчера заехала
Настасья Филипповна и вчера же в Павловск уехала, а что у меня десять минут
пробыла. И не знают они, что она ночевала - никто. Вчера мы так же вошли,
совсем потихоньку, как сегодня с тобой. Я еще про себя подумал дорогой, что
она не захочет потихоньку входить, - куды! Шепчет, на цыпочках пришла,
платье обобрала около себя, чтобы не шумело, в руках несет, мне сама пальцем
на лестнице грозит, - это она тебя все пужалась. На машине как сумасшедшая
совсем была, все от страху, и сама сюда ко мне пожелала заночевать; я думал
сначала на квартиру к учительше везти, - куды! "Там он меня, говорит, чем
свет разыщет, а ты меня скроешь, а завтра чем свет в Москву", а потом в Орел
куда-то хотела. И ложилась, все говорила, что в Орел поедем...
- Постой; что же ты теперь, Парфен, как же хочешь?
- Да вот сумлеваюсь на тебя, что ты все дрожишь. Ночь мы здесь
заночуем, вместе. Постели, окромя той, тут нет, а я так придумал, что с
обоих диванов подушки снять, и вот тут, у занавески, рядом и постелю, и тебе
и мне, так чтобы вместе. Потому, коли войдут, станут осматривать, али
искать, ее тотчас увидят и вынесут. Станут меня опрашивать, я расскажу, что
я, и меня тотчас отведут. Так пусть уж она теперь тут лежит подле нас, подле
меня и тебя...
- Да, да! - с жаром подтвердил князь.
- Значит не признаваться и выносить не давать.
- Н-ни за что! - решил князь: - ни-ни-ни!
- Так я и порешил, чтоб ни за что, парень, и никому не отдавать! Ночью
проночуем тихо. Я сегодня только на час один и из дому вышел, по утру, а то
все при ней был. Да потом по вечеру за тобой пошел. Боюсь вот тоже еще что
душно, и дух пойдет. Слышишь ты дух или нет?
- Может и слышу, не знаю. К утру наверно пойдет.
- Я ее клеенкой накрыл, хорошею, американскою клеенкой, а сверх клеенки
проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья. Князь
вздрогнул.
- Выйдем, - тронул его за руку Рогожин.
Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого.
Князь дрожал все сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного
взгляда с лица Рогожина.
- Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, - проговорил наконец
Рогожин, - почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в
Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь с
тобой буду делать...
Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и все спрашивая
взглядом.
- Это ты? - выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.
- Это... я... - прошептал Рогожин и потупился. Помолчали минут пять.
- Потому, - стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не перерывал
речи, - потому как если твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то,
пожалуй, с улицы, аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире
ночуют люди; станут стучать, войдут... потому они все думают, что меня дома
нет. Я и свечи не зажег, чтобы с улицы, аль со двора не догадались. Потому,
когда меня нет, я и ключи увожу, и никто без меня по три, по четыре дня и
прибирать не входит, таково мое заведение. Так вот, чтоб не узнали, что мы
заночуем...
- Постой, - сказал князь, - я давеча и дворника, и старушку спрашивал:
не ночевала ли Настасья Филипповна? Они, стало быть, уже знают.
- Знаю, что ты спрашивал. Я Пафнутьевне сказал, что вчера заехала
Настасья Филипповна и вчера же в Павловск уехала, а что у меня десять минут
пробыла. И не знают они, что она ночевала - никто. Вчера мы так же вошли,
совсем потихоньку, как сегодня с тобой. Я еще про себя подумал дорогой, что
она не захочет потихоньку входить, - куды! Шепчет, на цыпочках пришла,
платье обобрала около себя, чтобы не шумело, в руках несет, мне сама пальцем
на лестнице грозит, - это она тебя все пужалась. На машине как сумасшедшая
совсем была, все от страху, и сама сюда ко мне пожелала заночевать; я думал
сначала на квартиру к учительше везти, - куды! "Там он меня, говорит, чем
свет разыщет, а ты меня скроешь, а завтра чем свет в Москву", а потом в Орел
куда-то хотела. И ложилась, все говорила, что в Орел поедем...
- Постой; что же ты теперь, Парфен, как же хочешь?
- Да вот сумлеваюсь на тебя, что ты все дрожишь. Ночь мы здесь
заночуем, вместе. Постели, окромя той, тут нет, а я так придумал, что с
обоих диванов подушки снять, и вот тут, у занавески, рядом и постелю, и тебе
и мне, так чтобы вместе. Потому, коли войдут, станут осматривать, али
искать, ее тотчас увидят и вынесут. Станут меня опрашивать, я расскажу, что
я, и меня тотчас отведут. Так пусть уж она теперь тут лежит подле нас, подле
меня и тебя...
- Да, да! - с жаром подтвердил князь.
- Значит не признаваться и выносить не давать.
- Н-ни за что! - решил князь: - ни-ни-ни!
- Так я и порешил, чтоб ни за что, парень, и никому не отдавать! Ночью
проночуем тихо. Я сегодня только на час один и из дому вышел, по утру, а то
все при ней был. Да потом по вечеру за тобой пошел. Боюсь вот тоже еще что
душно, и дух пойдет. Слышишь ты дух или нет?
- Может и слышу, не знаю. К утру наверно пойдет.
- Я ее клеенкой накрыл, хорошею, американскою клеенкой, а сверх клеенки