прошептал князь.
- Ходит?
- Ходит.
- Затворить, али нет дверь?
- Затворить...
Двери затворили, и оба опять улеглись. Долго молчали.
- Ах, да! - зашептал вдруг князь прежним взволнованным и торопливым
шепотом, как бы поймав опять мысль и ужасно боясь опять потерять ее, даже
привскочив на постели: - да... я ведь хотел... эти карты! карты... Ты,
говорят, с нею в карты играл?
- Играл, - сказал Рогожин после некоторого молчания.
- Где же... карты?
- Здесь карты... - выговорил Рогожин, помолчав еще больше; - вот...
Он вынул игранную, завернутую в бумажку, колоду из кармана и протянул к
князю. Тот взял, но как бы с недоумением. Новое, грустное и безотрадное
чувство сдавило ему сердце; он вдруг понял, что в эту минуту, и давно уже,
все говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает все не то, что бы
надо делать; и что вот эти карты, которые он держит в руках, и которым он
так обрадовался, ничему, ничему не помогут теперь. Он встал и всплеснул
руками, Рогожин лежал неподвижно и как бы не слыхал и не видал его движения;
но глаза его ярко блистали сквозь темноту и были совершенно открыты и
неподвижны. Князь сел на стул и стал со страхом смотреть на него. Прошло с
полчаса; вдруг Рогожин громко и отрывисто закричал и захохотал, как бы
забыв, что надо говорить шепотом:
- Офицера-то, офицера-то... помнишь, как она офицера того, на музыке,
хлестнула, помнишь, ха, ха, ха! Еще кадет... кадет... кадет подскочил...
Князь вскочил со стула в новом испуге. Когда Рогожин затих (а он вдруг
затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся
сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать. Рогожин не поворачивал к нему
головы и как бы даже и забыл о нем. Князь смотрел и ждал; время шло,
начинало светать. Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко,
резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему
тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос,
гладил их и гладил его щеки... больше он ничего не мог сделать! Он сам опять
начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги. Какое-то совсем новое
ощущение томило его сердце бесконечною тоской. Между тем совсем рассвело;
наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и
прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из
его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих
собственных слез и уже не знал ничего о них...
По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и
вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь
сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах
крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и
щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его
спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам
Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и
пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в
первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы,
как тогда: "Идиот!"
XII.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Учительша, прискакав в Павловск, явилась прямо к расстроенной со
вчерашнего дня Дарье Алексеевне и, рассказав ей все, что з
- Ходит?
- Ходит.
- Затворить, али нет дверь?
- Затворить...
Двери затворили, и оба опять улеглись. Долго молчали.
- Ах, да! - зашептал вдруг князь прежним взволнованным и торопливым
шепотом, как бы поймав опять мысль и ужасно боясь опять потерять ее, даже
привскочив на постели: - да... я ведь хотел... эти карты! карты... Ты,
говорят, с нею в карты играл?
- Играл, - сказал Рогожин после некоторого молчания.
- Где же... карты?
- Здесь карты... - выговорил Рогожин, помолчав еще больше; - вот...
Он вынул игранную, завернутую в бумажку, колоду из кармана и протянул к
князю. Тот взял, но как бы с недоумением. Новое, грустное и безотрадное
чувство сдавило ему сердце; он вдруг понял, что в эту минуту, и давно уже,
все говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает все не то, что бы
надо делать; и что вот эти карты, которые он держит в руках, и которым он
так обрадовался, ничему, ничему не помогут теперь. Он встал и всплеснул
руками, Рогожин лежал неподвижно и как бы не слыхал и не видал его движения;
но глаза его ярко блистали сквозь темноту и были совершенно открыты и
неподвижны. Князь сел на стул и стал со страхом смотреть на него. Прошло с
полчаса; вдруг Рогожин громко и отрывисто закричал и захохотал, как бы
забыв, что надо говорить шепотом:
- Офицера-то, офицера-то... помнишь, как она офицера того, на музыке,
хлестнула, помнишь, ха, ха, ха! Еще кадет... кадет... кадет подскочил...
Князь вскочил со стула в новом испуге. Когда Рогожин затих (а он вдруг
затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся
сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать. Рогожин не поворачивал к нему
головы и как бы даже и забыл о нем. Князь смотрел и ждал; время шло,
начинало светать. Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко,
резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему
тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос,
гладил их и гладил его щеки... больше он ничего не мог сделать! Он сам опять
начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги. Какое-то совсем новое
ощущение томило его сердце бесконечною тоской. Между тем совсем рассвело;
наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и
прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из
его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих
собственных слез и уже не знал ничего о них...
По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и
вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь
сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах
крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и
щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его
спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам
Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и
пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в
первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы,
как тогда: "Идиот!"
XII.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Учительша, прискакав в Павловск, явилась прямо к расстроенной со
вчерашнего дня Дарье Алексеевне и, рассказав ей все, что з