что в
городе негодование, и что действительно устраивается какими-то повесами
шаривари, с музыкой и чуть ли не со стихами, нарочно сочиненными, и что все
это чуть ли не одобряется и остальным обществом. И вот ей именно захотелось
теперь еще больше поднять пред ними голову, затмить всех вкусом и богатством
своего наряда, - "пусть же кричат, пусть свистят, если осмелятся!" От одной
мысли об этом у ней сверкали глаза. Была у ней еще одна тайная мечта, но
вслух она ее не высказывала: ей мечталось, что Аглая, или по крайней мере
кто-нибудь из посланных ею, будет тоже в толпе, инкогнито, в церкви, будет
смотреть и видеть, и она про себя приготовлялась. Рассталась она с князем
вся занятая этими мыслями, часов в одиннадцать вечера; но еще не пробило и
полуночи, как прибежали к князю от Дарьи Алексеевны, чтобы "шел скорее, что
очень худо". Князь застал невесту запертою в спальне, в слезах, в отчаянии,
в истерике; она долго ничего не слыхала, что говорили ей сквозь запертую
дверь, наконец отворила, впустила одного князя, заперла за ним дверь и пала
пред ним на колени. (Так по крайней мере передавала потом Дарья Алексеевна,
успевшая кое-что подглядеть.)
- Что я делаю! Что я делаю! Что я с тобой-то делаю! - восклицала она,
судорожно обнимая его ноги.
Князь целый час просидел с нею; мы не знаем, про что они говорили.
Дарья Алексеевна рассказывала, что они расстались через час примиренно и
счастливо. Князь присылал еще раз в эту ночь осведомиться; но Настасья
Филипповна уже заснула. На утро, еще до пробуждения ее, являлись еще два
посланные к Дарье Алексеевне от князя, и уже третьему посланному поручено
было передать, что "около Настасьи Филипповны теперь целый рой модисток и
парикмахеров из Петербурга, что вчерашнего и следу нет, что она занята, как
только может быть занята своим нарядом такая красавица пред венцом, и что
теперь, именно в сию минуту, идет чрезвычайный конгресс о том, что именно
надеть из бриллиантов и как надеть?" Князь успокоился совершенно.
Весь последующий анекдот об этой свадьбе рассказывался людьми знающими
следующим образом и, кажется, верно:
Венчание назначено было в восемь часов пополудни; Настасья Филипповна
готова была еще в семь. Уже с шести часов начали, мало-по-малу, собираться
толпы зевак кругом дачи Лебедева, но особенно у дома Дарьи Алексеевны; с
семи часов начала наполняться и церковь. Вера Лебедева и Коля были в
ужаснейшем страхе за князя; у них однако было много хлопот дома; они
распоряжались в комнатах князя приемом и угощением. Впрочем, после венца
почти и не предполагалось никакого собрания; кроме необходимых лиц,
присутствующих при бракосочетании, приглашены были Лебедевым Птицыны, Ганя,
доктор с Анной на шее, Дарья Алексеевна. Когда князь полюбопытствовал у
Лебедева, для чего он вздумал позвать доктора, "почти вовсе незнакомого", то
Лебедев самодовольно отвечал: "Орден на шее, почтенный человек-с, для
виду-с" - и рассмешил князя. Келлер и Бурдовский, во фраках и в перчатках,
смотрели очень прилично; только Келлер все еще смущал немного князя и своих
доверителей некоторыми откровенными наклонностями к битве и смотрел на
зевак, собиравшихся около дома, очень враждебно. Наконец, в половине
восьмого, князь отправился в церковь, в карете. Заметим кстати, что он сам
нарочно не хотел пропустить ни одного из принятых о
городе негодование, и что действительно устраивается какими-то повесами
шаривари, с музыкой и чуть ли не со стихами, нарочно сочиненными, и что все
это чуть ли не одобряется и остальным обществом. И вот ей именно захотелось
теперь еще больше поднять пред ними голову, затмить всех вкусом и богатством
своего наряда, - "пусть же кричат, пусть свистят, если осмелятся!" От одной
мысли об этом у ней сверкали глаза. Была у ней еще одна тайная мечта, но
вслух она ее не высказывала: ей мечталось, что Аглая, или по крайней мере
кто-нибудь из посланных ею, будет тоже в толпе, инкогнито, в церкви, будет
смотреть и видеть, и она про себя приготовлялась. Рассталась она с князем
вся занятая этими мыслями, часов в одиннадцать вечера; но еще не пробило и
полуночи, как прибежали к князю от Дарьи Алексеевны, чтобы "шел скорее, что
очень худо". Князь застал невесту запертою в спальне, в слезах, в отчаянии,
в истерике; она долго ничего не слыхала, что говорили ей сквозь запертую
дверь, наконец отворила, впустила одного князя, заперла за ним дверь и пала
пред ним на колени. (Так по крайней мере передавала потом Дарья Алексеевна,
успевшая кое-что подглядеть.)
- Что я делаю! Что я делаю! Что я с тобой-то делаю! - восклицала она,
судорожно обнимая его ноги.
Князь целый час просидел с нею; мы не знаем, про что они говорили.
Дарья Алексеевна рассказывала, что они расстались через час примиренно и
счастливо. Князь присылал еще раз в эту ночь осведомиться; но Настасья
Филипповна уже заснула. На утро, еще до пробуждения ее, являлись еще два
посланные к Дарье Алексеевне от князя, и уже третьему посланному поручено
было передать, что "около Настасьи Филипповны теперь целый рой модисток и
парикмахеров из Петербурга, что вчерашнего и следу нет, что она занята, как
только может быть занята своим нарядом такая красавица пред венцом, и что
теперь, именно в сию минуту, идет чрезвычайный конгресс о том, что именно
надеть из бриллиантов и как надеть?" Князь успокоился совершенно.
Весь последующий анекдот об этой свадьбе рассказывался людьми знающими
следующим образом и, кажется, верно:
Венчание назначено было в восемь часов пополудни; Настасья Филипповна
готова была еще в семь. Уже с шести часов начали, мало-по-малу, собираться
толпы зевак кругом дачи Лебедева, но особенно у дома Дарьи Алексеевны; с
семи часов начала наполняться и церковь. Вера Лебедева и Коля были в
ужаснейшем страхе за князя; у них однако было много хлопот дома; они
распоряжались в комнатах князя приемом и угощением. Впрочем, после венца
почти и не предполагалось никакого собрания; кроме необходимых лиц,
присутствующих при бракосочетании, приглашены были Лебедевым Птицыны, Ганя,
доктор с Анной на шее, Дарья Алексеевна. Когда князь полюбопытствовал у
Лебедева, для чего он вздумал позвать доктора, "почти вовсе незнакомого", то
Лебедев самодовольно отвечал: "Орден на шее, почтенный человек-с, для
виду-с" - и рассмешил князя. Келлер и Бурдовский, во фраках и в перчатках,
смотрели очень прилично; только Келлер все еще смущал немного князя и своих
доверителей некоторыми откровенными наклонностями к битве и смотрел на
зевак, собиравшихся около дома, очень враждебно. Наконец, в половине
восьмого, князь отправился в церковь, в карете. Заметим кстати, что он сам
нарочно не хотел пропустить ни одного из принятых о