чета: этот если захочет, то уж не дрогнет..." и пр., и
пр. Князь стал расспрашивать подробнее, желал добиться каких-нибудь фактов;
но фактов не было никаких, кроме личных ощущений и впечатлений Ипполита. К
чрезвычайному удовлетворению своему, Ипполит кончил тем, что напугал наконец
князя ужасно. Сначала князь не хотел отвечать на некоторые особенные его
вопросы и только улыбался на советы: "бежать даже хоть за границу; русские
священники есть везде, и там обвенчаться можно". Но наконец Ипполит кончил
следующею мыслью: "я ведь боюсь лишь за Аглаю Ивановну: Рогожин знает, как
вы ее любите; любовь за любовь; вы у него отняли Настасью Филипповну, он
убьет Аглаю Ивановну; хоть она теперь и не ваша, а все-таки ведь вам тяжело
будет, не правда ли?" Он достиг цели; князь ушел от него сам не свой.
Эти предостережения о Рогожине пришлись уже накануне свадьбы. В этот же
вечер, в последний раз пред венцом, виделся князь и с Настасьей Филипповной;
но Настасья Филипповна не в состоянии была успокоить его, и даже напротив, в
последнее время все более и более усиливала его смущение. Прежде, то-есть
несколько дней назад, она, при свиданиях с ним, употребляла все усилия,
чтобы развеселить его, боялась ужасно его грустного вида: пробовала даже
петь ему; всего же чаще рассказывала ему все, что могла запомнить смешного.
Князь всегда почти делал вид, что очень смеется, а иногда и в самом деле
смеялся блестящему уму и светлому чувству, с которым она иногда
рассказывала, когда увлекалась, а она увлекалась часто. Видя же смех князя,
видя произведенное на него впечатление, она приходила в восторг и начинала
гордиться собой. Но теперь грусть и задумчивость ее возрастали почти с
каждым часом. Мнения его о Настасье Филипповне были установлены, не то,
разумеется, все в ней показалось бы ему теперь загадочным и непонятным. Но
он искренно верил, что она может еще воскреснуть. Он совершенно справедливо
сказал Евгению Павловичу, что искренно и вполне ее любит, и в любви его к
ней заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому и больному
ребенку, которого трудно и даже невозможно оставить на свою волю. Он не
объяснял никому своих чувств к ней и даже не любил говорить об этом, если и
нельзя было миновать разговора; с самою же Настасьей Филипповной они
никогда, сидя вместе, не рассуждали "о чувстве", точно оба слово себе такое
дали. В их обыкновенном, веселом и оживленном разговоре мог всякий
участвовать. Дарья Алексеевна рассказывала потом, что все это время только
любовалась и радовалась, на них глядя.
Но этот же взгляд его на душевное и умственное состояние Настасьи
Филипповны избавлял его отчасти и от многих других недоумений. Теперь это
была совершенно иная женщина, чем та, какую он знал месяца три назад. Он уже
не задумывался теперь, например, почему она тогда бежала от брака с ним, со
слезами, с проклятиями и упреками, а теперь настаивает сама скорее на
свадьбе? "Стало быть, уж не боится, как тогда, что браком с ним составит его
несчастье", думал князь. Такая быстро возродившаяся уверенность в себе, на
его взгляд, не могла быть в ней натуральною. Не из одной же ненависти к
Аглае, опять-таки, могла произойти эта уверенность: Настасья Филипповна
несколько глубже умела чувствовать. Не из страху же перед участью с
Рогожиным? Одним словом, тут могли иметь участие и все
пр. Князь стал расспрашивать подробнее, желал добиться каких-нибудь фактов;
но фактов не было никаких, кроме личных ощущений и впечатлений Ипполита. К
чрезвычайному удовлетворению своему, Ипполит кончил тем, что напугал наконец
князя ужасно. Сначала князь не хотел отвечать на некоторые особенные его
вопросы и только улыбался на советы: "бежать даже хоть за границу; русские
священники есть везде, и там обвенчаться можно". Но наконец Ипполит кончил
следующею мыслью: "я ведь боюсь лишь за Аглаю Ивановну: Рогожин знает, как
вы ее любите; любовь за любовь; вы у него отняли Настасью Филипповну, он
убьет Аглаю Ивановну; хоть она теперь и не ваша, а все-таки ведь вам тяжело
будет, не правда ли?" Он достиг цели; князь ушел от него сам не свой.
Эти предостережения о Рогожине пришлись уже накануне свадьбы. В этот же
вечер, в последний раз пред венцом, виделся князь и с Настасьей Филипповной;
но Настасья Филипповна не в состоянии была успокоить его, и даже напротив, в
последнее время все более и более усиливала его смущение. Прежде, то-есть
несколько дней назад, она, при свиданиях с ним, употребляла все усилия,
чтобы развеселить его, боялась ужасно его грустного вида: пробовала даже
петь ему; всего же чаще рассказывала ему все, что могла запомнить смешного.
Князь всегда почти делал вид, что очень смеется, а иногда и в самом деле
смеялся блестящему уму и светлому чувству, с которым она иногда
рассказывала, когда увлекалась, а она увлекалась часто. Видя же смех князя,
видя произведенное на него впечатление, она приходила в восторг и начинала
гордиться собой. Но теперь грусть и задумчивость ее возрастали почти с
каждым часом. Мнения его о Настасье Филипповне были установлены, не то,
разумеется, все в ней показалось бы ему теперь загадочным и непонятным. Но
он искренно верил, что она может еще воскреснуть. Он совершенно справедливо
сказал Евгению Павловичу, что искренно и вполне ее любит, и в любви его к
ней заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому и больному
ребенку, которого трудно и даже невозможно оставить на свою волю. Он не
объяснял никому своих чувств к ней и даже не любил говорить об этом, если и
нельзя было миновать разговора; с самою же Настасьей Филипповной они
никогда, сидя вместе, не рассуждали "о чувстве", точно оба слово себе такое
дали. В их обыкновенном, веселом и оживленном разговоре мог всякий
участвовать. Дарья Алексеевна рассказывала потом, что все это время только
любовалась и радовалась, на них глядя.
Но этот же взгляд его на душевное и умственное состояние Настасьи
Филипповны избавлял его отчасти и от многих других недоумений. Теперь это
была совершенно иная женщина, чем та, какую он знал месяца три назад. Он уже
не задумывался теперь, например, почему она тогда бежала от брака с ним, со
слезами, с проклятиями и упреками, а теперь настаивает сама скорее на
свадьбе? "Стало быть, уж не боится, как тогда, что браком с ним составит его
несчастье", думал князь. Такая быстро возродившаяся уверенность в себе, на
его взгляд, не могла быть в ней натуральною. Не из одной же ненависти к
Аглае, опять-таки, могла произойти эта уверенность: Настасья Филипповна
несколько глубже умела чувствовать. Не из страху же перед участью с
Рогожиным? Одним словом, тут могли иметь участие и все