эти причины вместе с
прочим; но для него было всего яснее, что тут именно то, что он подозревает
уже давно, и что бедная, больная душа не вынесла. Все это, хоть и избавляло,
в своем роде, от недоумений, не могло дать ему ни спокойствия, ни отдыха во
все это время. Иногда он как бы старался ни о чем не думать; на брак он,
кажется, и в самом деле смотрел как бы на какую-то неважную формальность;
свою собственную судьбу он слишком дешево ценил. Что же касается до
возражений, до разговоров, в роде разговора с Евгением Павловичем, то тут он
решительно бы ничего не мог ответить и чувствовал себя вполне
некомпетентным, а потому и удалялся от всякого разговора в этом роде.
Он, впрочем, заметил, что Настасья Филипповна слишком хорошо знала и
понимала, что значила для него Аглая. Она только не говорила, но он видел ее
"лицо" в то время, когда она заставала его иногда, еще в начале,
собирающимся к Епанчиным. Когда выехали Епанчины, она точно просияла. Как ни
был он незаметлив и недогадлив, но его стала было беспокоить мысль, что
Настасья Филипповна решится на какой-нибудь скандал, чтобы выжить Аглаю из
Павловска. Шум и грохот по всем дачам о свадьбе был, конечно, отчасти
поддержан Настасьей Филипповной для того, чтобы раздражить соперницу. Так
как Епанчиных трудно было встретить, то Настасья Филипповна, посадив однажды
в свою коляску князя, распорядилась проехать с ним мимо самых окон их дачи.
Это было для князя ужасным сюрпризом; он спохватился, по своему обыкновению,
когда уже нельзя было поправить дела, и когда коляска уже проезжала мимо
самых окон. Он не сказал ничего, но после этого был два дня сряду болен;
Настасья Филипповна уже не повторяла более опыта. В последние дни пред
свадьбой она сильно стала задумываться; она кончала всегда тем, что
побеждала свою грусть и становилась опять весела, но как-то тише, не так
шумно, не так счастливо весела, как прежде, еще так недавно. Князь удвоил
свое внимание. Любопытно было ему, что она никогда не заговаривала с ним о
Рогожине. Только раз, дней за пять до свадьбы, к нему вдруг прислали от
Дарьи Алексеевны, чтоб он шел не медля, потому что с Настасьей Филипповной
очень дурно. Он нашел ее в состоянии, похожем на совершенное помешательство:
она вскрикивала, дрожала, кричала, что Рогожин спрятан в саду, у них же в
доме, что она его сейчас видела, что он ее убьет ночью... зарежет! Целый
день она не могла успокоиться. Но в тот же вечер, когда князь на минуту
зашел к Ипполиту, капитанша, только что возвратившаяся из города, куда
ездила по каким-то своим делишкам, рассказала, что к ней в Петербурге
заходил сегодня на квартиру Рогожин и расспрашивал о Павловске. На вопрос
князя: когда именно заходил Рогожин, капитанша назвала почти тот самый час,
в который видела будто бы его сегодня, в своем саду, Настасья Филипповна.
Дело объяснялось простым миражем; Настасья Филипповна сама ходила к
капитанше подробнее справиться и была чрезвычайно утешена.
Накануне свадьбы князь оставил Настасью Филипповну в большом
одушевлении: из Петербурга прибыли от модистки завтрашние наряды, венчальное
платье, головной убор и прочее, и прочее. Князь и не ожидал, что она будет
до такой степени возбуждена нарядами; сам он все хвалил, и от похвал его она
становилась еще счастливее. Но она проговорилась: она уже слышала,
прочим; но для него было всего яснее, что тут именно то, что он подозревает
уже давно, и что бедная, больная душа не вынесла. Все это, хоть и избавляло,
в своем роде, от недоумений, не могло дать ему ни спокойствия, ни отдыха во
все это время. Иногда он как бы старался ни о чем не думать; на брак он,
кажется, и в самом деле смотрел как бы на какую-то неважную формальность;
свою собственную судьбу он слишком дешево ценил. Что же касается до
возражений, до разговоров, в роде разговора с Евгением Павловичем, то тут он
решительно бы ничего не мог ответить и чувствовал себя вполне
некомпетентным, а потому и удалялся от всякого разговора в этом роде.
Он, впрочем, заметил, что Настасья Филипповна слишком хорошо знала и
понимала, что значила для него Аглая. Она только не говорила, но он видел ее
"лицо" в то время, когда она заставала его иногда, еще в начале,
собирающимся к Епанчиным. Когда выехали Епанчины, она точно просияла. Как ни
был он незаметлив и недогадлив, но его стала было беспокоить мысль, что
Настасья Филипповна решится на какой-нибудь скандал, чтобы выжить Аглаю из
Павловска. Шум и грохот по всем дачам о свадьбе был, конечно, отчасти
поддержан Настасьей Филипповной для того, чтобы раздражить соперницу. Так
как Епанчиных трудно было встретить, то Настасья Филипповна, посадив однажды
в свою коляску князя, распорядилась проехать с ним мимо самых окон их дачи.
Это было для князя ужасным сюрпризом; он спохватился, по своему обыкновению,
когда уже нельзя было поправить дела, и когда коляска уже проезжала мимо
самых окон. Он не сказал ничего, но после этого был два дня сряду болен;
Настасья Филипповна уже не повторяла более опыта. В последние дни пред
свадьбой она сильно стала задумываться; она кончала всегда тем, что
побеждала свою грусть и становилась опять весела, но как-то тише, не так
шумно, не так счастливо весела, как прежде, еще так недавно. Князь удвоил
свое внимание. Любопытно было ему, что она никогда не заговаривала с ним о
Рогожине. Только раз, дней за пять до свадьбы, к нему вдруг прислали от
Дарьи Алексеевны, чтоб он шел не медля, потому что с Настасьей Филипповной
очень дурно. Он нашел ее в состоянии, похожем на совершенное помешательство:
она вскрикивала, дрожала, кричала, что Рогожин спрятан в саду, у них же в
доме, что она его сейчас видела, что он ее убьет ночью... зарежет! Целый
день она не могла успокоиться. Но в тот же вечер, когда князь на минуту
зашел к Ипполиту, капитанша, только что возвратившаяся из города, куда
ездила по каким-то своим делишкам, рассказала, что к ней в Петербурге
заходил сегодня на квартиру Рогожин и расспрашивал о Павловске. На вопрос
князя: когда именно заходил Рогожин, капитанша назвала почти тот самый час,
в который видела будто бы его сегодня, в своем саду, Настасья Филипповна.
Дело объяснялось простым миражем; Настасья Филипповна сама ходила к
капитанше подробнее справиться и была чрезвычайно утешена.
Накануне свадьбы князь оставил Настасью Филипповну в большом
одушевлении: из Петербурга прибыли от модистки завтрашние наряды, венчальное
платье, головной убор и прочее, и прочее. Князь и не ожидал, что она будет
до такой степени возбуждена нарядами; сам он все хвалил, и от похвал его она
становилась еще счастливее. Но она проговорилась: она уже слышала,