накануне приставал к нему, что он нездоров, и
когда князь решительно отказался от медицины, то вдруг явился с доктором,
под предлогом, что сейчас они оба от господина Терентьева, которому очень
худо, и что доктор имеет кое-что сообщить о больном князю. Князь похвалил
Лебедева и принял доктора с чрезвычайным радушием. Тотчас же разговорились о
больном Ипполите; доктор попросил рассказать подробнее тогдашнюю сцену
самоубийства, и князь совершенно увлек его своим рассказом и объяснением
события. Заговорили о петербургском климате, о болезни самого князя, о
Швейцарии, о Шнейдере. Изложением системы лечения Шнейдера и рассказами
князь до того заинтересовал доктора, что тот просидел два часа; при этом
курил превосходные сигары князя, а со стороны Лебедева явилась превкусная
наливка, которую принесла Вера, при чем доктор, женатый и семейный человек,
пустился перед Верой в особые комплименты, чем и возбудил в ней глубокое
негодование. Расстались друзьями. Выйдя от князя, доктор сообщил Лебедеву,
что если все таких брать в опеку, так кого же бы приходилось делать
опекунами? На трагическое же изложение, со стороны Лебедева, предстоящего в
скорости события, доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил,
что не говоря уже о том "мало ли кто на ком женится", обольстительная особа,
сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно
может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от
Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий
выбор не только не выражает со стороны дорогого князя, так сказать,
особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого
светского ума и расчета, а стало быть способствует к заключению
противоположному и для князя совершенно приятному..." Эта мысль поразила и
Лебедева; с тем он и остался, и теперь, прибавил он князю: "теперь кроме
преданности и пролития крови ничего от меня не увидите; с тем и явился".
Развлекал в эти последние дни князя и Ипполит; он слишком часто
присылал за ним. Они жили недалеко, в маленьком домике; маленькие дети, брат
и сестра Ипполита, были по крайней мере тем рады даче, что спасались от
больного в сад; бедная же капитанша оставалась во всей его воле и вполне его
жертвой; князь должен был их делить и мирить ежедневно, и больной продолжал
называть его своею "нянькой", в то же время как бы не смея и не презирать
его за его роль примирителя. Он был в чрезвычайной претензии на Колю за то,
что почти не ходил к нему, оставаясь сперва с умиравшим отцом, а потом с
овдовевшею матерью. Наконец он поставил целью своих насмешек ближайший брак
князя с Настасьей Филипповной и кончил тем, что оскорбил князя и вывел его
наконец из себя: тот перестал посещать его. Через два дня приплелась по-утру
капитанша и в слезах просила князя пожаловать к ним, не то тот ее сгложет.
Она прибавила, что он желает открыть большой секрет. Князь пошел. Ипполит
желал помириться, заплакал и после слез, разумеется, еще пуще озлобился, но
только трусил выказать злобу. Он был очень плох, и по всему было видно, что
теперь уже умрет скоро. Секрета не было никакого, кроме одних чрезвычайных,
так сказать, задыхающихся от волнения (может быть, выделанного) просьб
"беречься Рогожина". "Это человек такой, который своего не уступит; это,
князь, не нам с вами
когда князь решительно отказался от медицины, то вдруг явился с доктором,
под предлогом, что сейчас они оба от господина Терентьева, которому очень
худо, и что доктор имеет кое-что сообщить о больном князю. Князь похвалил
Лебедева и принял доктора с чрезвычайным радушием. Тотчас же разговорились о
больном Ипполите; доктор попросил рассказать подробнее тогдашнюю сцену
самоубийства, и князь совершенно увлек его своим рассказом и объяснением
события. Заговорили о петербургском климате, о болезни самого князя, о
Швейцарии, о Шнейдере. Изложением системы лечения Шнейдера и рассказами
князь до того заинтересовал доктора, что тот просидел два часа; при этом
курил превосходные сигары князя, а со стороны Лебедева явилась превкусная
наливка, которую принесла Вера, при чем доктор, женатый и семейный человек,
пустился перед Верой в особые комплименты, чем и возбудил в ней глубокое
негодование. Расстались друзьями. Выйдя от князя, доктор сообщил Лебедеву,
что если все таких брать в опеку, так кого же бы приходилось делать
опекунами? На трагическое же изложение, со стороны Лебедева, предстоящего в
скорости события, доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил,
что не говоря уже о том "мало ли кто на ком женится", обольстительная особа,
сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно
может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от
Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий
выбор не только не выражает со стороны дорогого князя, так сказать,
особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого
светского ума и расчета, а стало быть способствует к заключению
противоположному и для князя совершенно приятному..." Эта мысль поразила и
Лебедева; с тем он и остался, и теперь, прибавил он князю: "теперь кроме
преданности и пролития крови ничего от меня не увидите; с тем и явился".
Развлекал в эти последние дни князя и Ипполит; он слишком часто
присылал за ним. Они жили недалеко, в маленьком домике; маленькие дети, брат
и сестра Ипполита, были по крайней мере тем рады даче, что спасались от
больного в сад; бедная же капитанша оставалась во всей его воле и вполне его
жертвой; князь должен был их делить и мирить ежедневно, и больной продолжал
называть его своею "нянькой", в то же время как бы не смея и не презирать
его за его роль примирителя. Он был в чрезвычайной претензии на Колю за то,
что почти не ходил к нему, оставаясь сперва с умиравшим отцом, а потом с
овдовевшею матерью. Наконец он поставил целью своих насмешек ближайший брак
князя с Настасьей Филипповной и кончил тем, что оскорбил князя и вывел его
наконец из себя: тот перестал посещать его. Через два дня приплелась по-утру
капитанша и в слезах просила князя пожаловать к ним, не то тот ее сгложет.
Она прибавила, что он желает открыть большой секрет. Князь пошел. Ипполит
желал помириться, заплакал и после слез, разумеется, еще пуще озлобился, но
только трусил выказать злобу. Он был очень плох, и по всему было видно, что
теперь уже умрет скоро. Секрета не было никакого, кроме одних чрезвычайных,
так сказать, задыхающихся от волнения (может быть, выделанного) просьб
"беречься Рогожина". "Это человек такой, который своего не уступит; это,
князь, не нам с вами