жение (что натурально) не могли соответствовать более серьезным
усилиям. Мы упоминали, что даже и окружавшие князя отчасти восстали против
него. Вера Лебедева, впрочем, ограничилась одними слезами наедине, да еще
тем, что больше сидела у себя дома и меньше заглядывала к князю, чем прежде,
Коля в это время хоронил своего отца; старик умер от второго удара, дней
восемь спустя после первого. Князь принял большое участие в горе семейства и
в первые дни по нескольку часов проводил у Нины Александровны; был на
похоронах и в церкви. Многие заметили, что публика, бывшая в церкви, с
невольным шопотом встречала и провожала князя; то же бывало и на улицах, и в
саду: когда он проходил или проезжал, раздавался говор, называли его,
указывали, слышалось имя Настасьи Филипповны. Ее искали и на похоронах, но
на похоронах ее не было. Не было на похоронах и капитанши, которую
успел-таки остановить и сократить во-время Лебедев. Отпевание произвело на
князя впечатление сильное и болезненное; он шепнул Лебедеву еще в церкви, в
ответ на какой-то его вопрос, что в первый раз присутствует при православном
отпевании и только в детстве помнит еще другое отпевание в какой-то
деревенской церкви.
- Да-с, точно ведь и не тот самый человек лежит, во гробе-то-с,
которого мы еще так недавно к себе председателем посадили, помните-с? -
шепнул Лебедев князю: - кого ищете-с?
- Так, ничего, мне показалось...
- Не Рогожина?
- Разве он здесь?
- В церкви-с.
- То-то мне как будто его глаза показались, - пробормотал князь в
смущении, - да что ж... Зачем он? Приглашен?
- И не думали-с. Он ведь и незнакомый совсем-с. Здесь ведь всякие-с,
публика-с. Да чего вы так изумились? Я его теперь часто встречаю; раза
четыре уже в последнюю неделю здесь встречал, в Павловске.
- Я его ни разу еще не видал... с того времени, - пробормотал князь.
Так как Настасья Филипповна тоже ни разу еще не сообщала ему о том, что
встречала "с тех пор" Рогожина, то князь и заключил теперь, что Рогожин
нарочно почему-нибудь на глаза не кажется. Весь этот день он был в сильной
задумчивости; Настасья же Филипповна была необыкновенно весела весь тот день
и в тот вечер.
Коля, помирившийся с князем еще до смерти отца, предложил ему
пригласить в шафера (так как дело было насущное и неотлагательное) Келлера и
Бурдовского. Он ручался за Келлера, что тот будет вести себя прилично, а
может быть, и "пригодится", а про Бурдовского и говорить было нечего,
человек тихий и скромный. Нина Александровна и Лебедев замечали князю, что
если уж решена свадьба, то, по крайней мере, зачем в Павловске, да еще в
дачный, в модный сезон, зачем так публично? Не лучше ли в Петербурге, и даже
на дому? Князю слишком ясно было, к чему клонились все эти страхи; но он
ответил коротко и просто, что таково непременное желание Настасьи
Филипповны.
Назавтра явился к князю и Келлер, повещенный о том, что он шафер.
Прежде чем войти, он остановился в дверях и, как только увидел князя, поднял
кверху правую руку с разогнутым указательным пальцем и прокричал в виде
клятвы:
- Не пью!
Затем подошел к князю, крепко сжал и потряс ему обе руки и объявил,
что, конечно, он в начале, как услышал, был враг, что и провозгласил за
билльярдом, и не почему другому, как потому, что прочил за
усилиям. Мы упоминали, что даже и окружавшие князя отчасти восстали против
него. Вера Лебедева, впрочем, ограничилась одними слезами наедине, да еще
тем, что больше сидела у себя дома и меньше заглядывала к князю, чем прежде,
Коля в это время хоронил своего отца; старик умер от второго удара, дней
восемь спустя после первого. Князь принял большое участие в горе семейства и
в первые дни по нескольку часов проводил у Нины Александровны; был на
похоронах и в церкви. Многие заметили, что публика, бывшая в церкви, с
невольным шопотом встречала и провожала князя; то же бывало и на улицах, и в
саду: когда он проходил или проезжал, раздавался говор, называли его,
указывали, слышалось имя Настасьи Филипповны. Ее искали и на похоронах, но
на похоронах ее не было. Не было на похоронах и капитанши, которую
успел-таки остановить и сократить во-время Лебедев. Отпевание произвело на
князя впечатление сильное и болезненное; он шепнул Лебедеву еще в церкви, в
ответ на какой-то его вопрос, что в первый раз присутствует при православном
отпевании и только в детстве помнит еще другое отпевание в какой-то
деревенской церкви.
- Да-с, точно ведь и не тот самый человек лежит, во гробе-то-с,
которого мы еще так недавно к себе председателем посадили, помните-с? -
шепнул Лебедев князю: - кого ищете-с?
- Так, ничего, мне показалось...
- Не Рогожина?
- Разве он здесь?
- В церкви-с.
- То-то мне как будто его глаза показались, - пробормотал князь в
смущении, - да что ж... Зачем он? Приглашен?
- И не думали-с. Он ведь и незнакомый совсем-с. Здесь ведь всякие-с,
публика-с. Да чего вы так изумились? Я его теперь часто встречаю; раза
четыре уже в последнюю неделю здесь встречал, в Павловске.
- Я его ни разу еще не видал... с того времени, - пробормотал князь.
Так как Настасья Филипповна тоже ни разу еще не сообщала ему о том, что
встречала "с тех пор" Рогожина, то князь и заключил теперь, что Рогожин
нарочно почему-нибудь на глаза не кажется. Весь этот день он был в сильной
задумчивости; Настасья же Филипповна была необыкновенно весела весь тот день
и в тот вечер.
Коля, помирившийся с князем еще до смерти отца, предложил ему
пригласить в шафера (так как дело было насущное и неотлагательное) Келлера и
Бурдовского. Он ручался за Келлера, что тот будет вести себя прилично, а
может быть, и "пригодится", а про Бурдовского и говорить было нечего,
человек тихий и скромный. Нина Александровна и Лебедев замечали князю, что
если уж решена свадьба, то, по крайней мере, зачем в Павловске, да еще в
дачный, в модный сезон, зачем так публично? Не лучше ли в Петербурге, и даже
на дому? Князю слишком ясно было, к чему клонились все эти страхи; но он
ответил коротко и просто, что таково непременное желание Настасьи
Филипповны.
Назавтра явился к князю и Келлер, повещенный о том, что он шафер.
Прежде чем войти, он остановился в дверях и, как только увидел князя, поднял
кверху правую руку с разогнутым указательным пальцем и прокричал в виде
клятвы:
- Не пью!
Затем подошел к князю, крепко сжал и потряс ему обе руки и объявил,
что, конечно, он в начале, как услышал, был враг, что и провозгласил за
билльярдом, и не почему другому, как потому, что прочил за