ия не отступлюсь, хотя
бы вы и совсем меня не поняли. Тем для вас будет хуже, а не для меня. Я
хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что
мне это казалось удобнее. Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне
стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с
ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем
вечере. Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по
простоте своей поверил, что может быть счастлив... с женщиной... такого
характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить,
измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишком горды...
нет, не горды, я ошиблась, а потому что вы тщеславны... даже и не это: вы
себялюбивы до... сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко
мне. Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про
себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и
беспрерывную мысль о том, что вы опозорены, и что вас оскорбили. Будь у вас
меньше позору, или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее... (Аглая с
наслаждением выговаривала эти слишком уж поспешно выскакивавшие, но давно
уже приготовленные и обдуманные слова, тогда еще обдуманные, когда и во сне
не представлялось теперешнего свидания; она ядовитым взглядом следила за
эффектом их на искаженном от волнения лице Настасьи Филипповны.) Вы помните,
- продолжала она, - тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это
письмо знаете и даже читали его? По этому письму я все поняла и верно
поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то-есть все, что я теперь вам
говорю, слово в слово даже. После письма я стала ждать. Я угадала, что вы
должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще
слишком молоды и хороши собой для провинции... Впрочем, это тоже не мои
слова, - прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не
сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи. - Когда я увидала опять
князя, мне стало ужасно за него больно и обидно. Не смейтесь; если вы будете
смеяться, то вы недостойны это понять...
- Вы видите, что я не смеюсь, - грустно и строго проговорила Настасья
Филипповна.
- Впрочем, мне все равно, смейтесь, как вам угодно. Когда я стала его
спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже
воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль, и что когда он
припоминает о вас, то его сердце точно "пронзено на веки". Я вам должна еще
сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни, подобного ему по
благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его
слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул
его, он а потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила...
Аглая остановилась на мгновение, как бы пораженная, как бы самой себе
не веря, что она могла выговорить такое слово; но в то же время почти
беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; казалось, ей теперь было уже
все равно, хотя бы даже "эта женщина" засмеялась сейчас над вырвавшимся у
нее признанием.
- Я вам все сказала, и уж конечно вы теперь поняли, чего я от вас хочу?
- Может быть, и поняла, но скажите сами, - тихо ответила Настасья
Филипповна.
Гнев загорелся в лице Аглаи.
- Я х
бы вы и совсем меня не поняли. Тем для вас будет хуже, а не для меня. Я
хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что
мне это казалось удобнее. Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне
стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с
ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем
вечере. Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по
простоте своей поверил, что может быть счастлив... с женщиной... такого
характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить,
измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишком горды...
нет, не горды, я ошиблась, а потому что вы тщеславны... даже и не это: вы
себялюбивы до... сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко
мне. Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про
себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и
беспрерывную мысль о том, что вы опозорены, и что вас оскорбили. Будь у вас
меньше позору, или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее... (Аглая с
наслаждением выговаривала эти слишком уж поспешно выскакивавшие, но давно
уже приготовленные и обдуманные слова, тогда еще обдуманные, когда и во сне
не представлялось теперешнего свидания; она ядовитым взглядом следила за
эффектом их на искаженном от волнения лице Настасьи Филипповны.) Вы помните,
- продолжала она, - тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это
письмо знаете и даже читали его? По этому письму я все поняла и верно
поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то-есть все, что я теперь вам
говорю, слово в слово даже. После письма я стала ждать. Я угадала, что вы
должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще
слишком молоды и хороши собой для провинции... Впрочем, это тоже не мои
слова, - прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не
сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи. - Когда я увидала опять
князя, мне стало ужасно за него больно и обидно. Не смейтесь; если вы будете
смеяться, то вы недостойны это понять...
- Вы видите, что я не смеюсь, - грустно и строго проговорила Настасья
Филипповна.
- Впрочем, мне все равно, смейтесь, как вам угодно. Когда я стала его
спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже
воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль, и что когда он
припоминает о вас, то его сердце точно "пронзено на веки". Я вам должна еще
сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни, подобного ему по
благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его
слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул
его, он а потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила...
Аглая остановилась на мгновение, как бы пораженная, как бы самой себе
не веря, что она могла выговорить такое слово; но в то же время почти
беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; казалось, ей теперь было уже
все равно, хотя бы даже "эта женщина" засмеялась сейчас над вырвавшимся у
нее признанием.
- Я вам все сказала, и уж конечно вы теперь поняли, чего я от вас хочу?
- Может быть, и поняла, но скажите сами, - тихо ответила Настасья
Филипповна.
Гнев загорелся в лице Аглаи.
- Я х