он любил... Он не
столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания,
ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, - он самой Настасьи
Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти
лихорадочные часы почти все время представлялись ему ее глаза, ее взгляд,
слышались ее слова - странные какие-то слова, хоть и не много потом осталось
у него в памяти после этих лихорадочных и тоскливых часов. Едва запомнил он,
например, как Вера принесла ему обедать, и он обедал, не помнил, спал ли он
после обеда или нет? Он знал только, что начал совершенно ясно все отличать
в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу,
и он вскочил с дивана и вышел на средину комнаты ее встретить: было четверть
восьмого. Аглая была одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро, в
легоньком бурнусике. Лицо ее было бледно как и давеча, а глаза сверкали
ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее. Она
внимательно его оглядела.
- Вы совершенно готовы, - заметила она тихо и как бы спокойно, - одеты,
и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?
- Да, он мне говорил... - пробормотал князь почти полумертвый.
- Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно.
Вы ведь на столько в силах, я думаю, чтобы выйти?
- Я в силах, но... разве это возможно?
Он оборвался в одно мгновение и уже ничего не мог вымолвить более. Это
была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за
нею как невольник. Как ни были смутны его мысли, он все-таки понимал, что
она и без него пойдет туда, а стало быть, он во всяком случае должен был
идти за нею. Он угадывал какой силы ее решимость; не ему было остановить
этот дикий порыв. Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова.
Он только заметил, что она хорошо знает дорогу, и когда хотел-было обойти
одним переулком подальше, потому что там дорога была пустыннее, и предложил
ей это, она выслушала, как бы напрягая внимание, и отрывисто ответила: "все
равно!" Когда они уже почти вплоть подошли к дому Дарьи Алексеевны (большому
и старому деревянному дому), с крыльца вышла одна пышная барыня и с нею
молодая девица; обе сели в ожидавшую у крыльца великолепную коляску, громко
смеясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходивших, точно и
не приметили. Только что коляска отъехала, дверь тотчас же отворилась в
другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними
дверь.
- Во всем доме никого теперь, кроме нас вчетвером, - заметил он вслух и
странно посмотрел на князя.
В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма
просто и вся в черном; она встала на встречу, но не улыбнулась и даже князю
не подала руки.
Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю.
Обе сели поодаль одна от другой, Аглая на диване в углу комнаты, Настасья
Филипповна у окна. Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили
садиться. Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина,
но тот улыбался все прежнею своею улыбкой. Молчание продолжалось еще
несколько мгновений.
Какое-то зловещее ощущение прошло наконец по лицу Настасьи Филипповны;
взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не
отрывался он от го
столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания,
ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, - он самой Настасьи
Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти
лихорадочные часы почти все время представлялись ему ее глаза, ее взгляд,
слышались ее слова - странные какие-то слова, хоть и не много потом осталось
у него в памяти после этих лихорадочных и тоскливых часов. Едва запомнил он,
например, как Вера принесла ему обедать, и он обедал, не помнил, спал ли он
после обеда или нет? Он знал только, что начал совершенно ясно все отличать
в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу,
и он вскочил с дивана и вышел на средину комнаты ее встретить: было четверть
восьмого. Аглая была одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро, в
легоньком бурнусике. Лицо ее было бледно как и давеча, а глаза сверкали
ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее. Она
внимательно его оглядела.
- Вы совершенно готовы, - заметила она тихо и как бы спокойно, - одеты,
и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?
- Да, он мне говорил... - пробормотал князь почти полумертвый.
- Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно.
Вы ведь на столько в силах, я думаю, чтобы выйти?
- Я в силах, но... разве это возможно?
Он оборвался в одно мгновение и уже ничего не мог вымолвить более. Это
была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за
нею как невольник. Как ни были смутны его мысли, он все-таки понимал, что
она и без него пойдет туда, а стало быть, он во всяком случае должен был
идти за нею. Он угадывал какой силы ее решимость; не ему было остановить
этот дикий порыв. Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова.
Он только заметил, что она хорошо знает дорогу, и когда хотел-было обойти
одним переулком подальше, потому что там дорога была пустыннее, и предложил
ей это, она выслушала, как бы напрягая внимание, и отрывисто ответила: "все
равно!" Когда они уже почти вплоть подошли к дому Дарьи Алексеевны (большому
и старому деревянному дому), с крыльца вышла одна пышная барыня и с нею
молодая девица; обе сели в ожидавшую у крыльца великолепную коляску, громко
смеясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходивших, точно и
не приметили. Только что коляска отъехала, дверь тотчас же отворилась в
другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними
дверь.
- Во всем доме никого теперь, кроме нас вчетвером, - заметил он вслух и
странно посмотрел на князя.
В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма
просто и вся в черном; она встала на встречу, но не улыбнулась и даже князю
не подала руки.
Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю.
Обе сели поодаль одна от другой, Аглая на диване в углу комнаты, Настасья
Филипповна у окна. Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили
садиться. Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина,
но тот улыбался все прежнею своею улыбкой. Молчание продолжалось еще
несколько мгновений.
Какое-то зловещее ощущение прошло наконец по лицу Настасьи Филипповны;
взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не
отрывался он от го