ыпуская слова из
груди, с исказившимся лицом и с запекшимися губами, очевидно, сама не веря
ни на каплю своей фанфаронаде, но в то же время хоть секунду еще желая
продлить мгновение и обмануть себя. Порыв был так силен, что, может быть,
она бы и умерла, так, по крайней мере, показалось князю. - Вот он, смотри! -
прокричала она наконец Аглае, указывая рукой на князя: - если он сейчас не
подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе,
уступаю, мне его не надо.
И она, и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе, как помешанные,
смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова,
даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное
лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него "пронзено навсегда
сердце". Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае,
указывая на Настасью Филипповну:
- Разве это возможно! ведь она... сумасшедшая!
Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи. В
этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной
ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было
поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками
лицо, вскрикнула: "ах, боже мой!" и бросилась вон из комнаты, за ней
Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у дверей на улицу. Побежал и князь, но
на пороге обхватили его руками. Убитое, искаженное лицо Настасьи Филипповны
глядело на него в упор и посиневшие губы шевелились, спрашивая:
- За ней? За ней?..
Она упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил
в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой;
воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза
и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула
и бросилась к князю.
- Мой! Мой! - вскричала она: - ушла гордая барышня? ха-ха-ха! -
смеялась она в истерике: - ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем?
для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!
Рогожин пристально посмотрел на них, не сказал ни слова, взял свою
шляпу и вышел. Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не
отрываясь смотрел на нее, и гладил ее по головке и по лицу обеими руками,
как малое дитя. Он хохотал на ее хохот и готов был плакать на ее слезы. Он
ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и
бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть
только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать
или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по головке и нежно водить
руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее как ребенка.
IX.
Прошло две недели после события, рассказанного в последней главе, и
положение действующих лиц нашего рассказа до того изменилось, что нам
чрезвычайно трудно приступать к продолжению без особых объяснений. И однако
мы чувствуем, что должны ограничиться простым изложением фактов, по
возможности, без особых объяснений, и по весьма простой причине: потому что
сами, во многих случаях, затрудняемся объяснить происшедшее. Такое
предуведомление с нашей стороны должно показаться весьма странным и неясным
читателю: как рассказывать то, о чем не имеешь ни ясного понятия, ни личного
груди, с исказившимся лицом и с запекшимися губами, очевидно, сама не веря
ни на каплю своей фанфаронаде, но в то же время хоть секунду еще желая
продлить мгновение и обмануть себя. Порыв был так силен, что, может быть,
она бы и умерла, так, по крайней мере, показалось князю. - Вот он, смотри! -
прокричала она наконец Аглае, указывая рукой на князя: - если он сейчас не
подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе,
уступаю, мне его не надо.
И она, и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе, как помешанные,
смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова,
даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное
лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него "пронзено навсегда
сердце". Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае,
указывая на Настасью Филипповну:
- Разве это возможно! ведь она... сумасшедшая!
Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи. В
этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной
ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было
поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками
лицо, вскрикнула: "ах, боже мой!" и бросилась вон из комнаты, за ней
Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у дверей на улицу. Побежал и князь, но
на пороге обхватили его руками. Убитое, искаженное лицо Настасьи Филипповны
глядело на него в упор и посиневшие губы шевелились, спрашивая:
- За ней? За ней?..
Она упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил
в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой;
воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза
и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула
и бросилась к князю.
- Мой! Мой! - вскричала она: - ушла гордая барышня? ха-ха-ха! -
смеялась она в истерике: - ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем?
для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!
Рогожин пристально посмотрел на них, не сказал ни слова, взял свою
шляпу и вышел. Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не
отрываясь смотрел на нее, и гладил ее по головке и по лицу обеими руками,
как малое дитя. Он хохотал на ее хохот и готов был плакать на ее слезы. Он
ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и
бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть
только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать
или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по головке и нежно водить
руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее как ребенка.
IX.
Прошло две недели после события, рассказанного в последней главе, и
положение действующих лиц нашего рассказа до того изменилось, что нам
чрезвычайно трудно приступать к продолжению без особых объяснений. И однако
мы чувствуем, что должны ограничиться простым изложением фактов, по
возможности, без особых объяснений, и по весьма простой причине: потому что
сами, во многих случаях, затрудняемся объяснить происшедшее. Такое
предуведомление с нашей стороны должно показаться весьма странным и неясным
читателю: как рассказывать то, о чем не имеешь ни ясного понятия, ни личного