авила, вот он какой человек!...
Тут она вдруг остановилась, испугавшись сама того, что сказала. Но если
бы знала она как была несправедлива в эту минуту к дочери? Уже все было
решено в голове Аглаи; она тоже ждала своего часа, который должен был все
решить, и всякий намек, всякое неосторожное прикосновение глубокою раной
раздирали ей сердце.
VIII.
И для князя это утро началось под влиянием тяжелых предчувствий; их
можно было объяснить его болезненным состоянием, но он был слишком
неопределенно грустен, и это было для него всего мучительнее. Правда, пред
ним стояли факты яркие, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше
всего, что он припоминал и соображал; он понимал, что ему не успокоить себя
одному. Мало-по-малу в нем укоренилось ожидание, что сегодня же с ним
случится что-то особенное и окончательное. Припадок, бывший с ним накануне,
был из легких; кроме ипохондрии, некоторой тягости в голове и боли в членах,
он не ощущал никакого другого расстройства. Голова его работала довольно
отчетливо, хотя душа и была больна. Встал он довольно поздно и тотчас же
ясно припомнил вчерашний вечер; хоть и не совсем отчетливо, но все-таки
припомнил и то, как через полчаса после припадка его довели домой. Он узнал,
что уже являлся к нему посланный от Епанчиных узнать о его здоровье. В
половине двенадцатого явился другой; это было ему приятно. Вера Лебедева из
первых пришла навестить его и прислужить ему. В первую минуту, как она его
увидала, она вдруг заплакала, но когда князь тотчас же успокоил ее -
рассмеялась. Его как-то вдруг поразило сильное сострадание к нему этой
девушки; он схватил ее руку и поцеловал. Вера вспыхнула.
- Ах, что вы, что вы! - воскликнула она в испуге, быстро отняв свою
руку.
Она скоро ушла в каком-то странном смущении. Между прочим, она успела
рассказать, что отец ее сегодня, еще чем свет побежал к "покойнику", как
называл он генерала, узнать не помер ли он за ночь, и что слышно, говорят,
наверно скоро помрет. В двенадцатом часу явился домой и к князю и сам
Лебедев, но собственно "на минуту, чтоб узнать о драгоценном здоровьи" и т.
д., и кроме того, наведаться в "шкапчик". Он больше ничего как ахал и охал,
и князь скоро отпустил его, но все-таки он попробовал порасспросить о
вчерашнем припадке, хотя и видно было, что об этом он уже знает в
подробностях. За ним забежал Коля, тоже на минуту; этот в самом деле
торопился и был в сильной и мрачной тревоге. Он начал с того, что прямо и
настоятельно попросил у князя разъяснения всего, что от него скрывали,
примолвив, что уже почти все узнал во вчерашний же день. Он был сильно и
глубоко потрясен.
Со всем возможным сочувствием, к какому только был способен, князь
рассказал все дело, восстановив факты в полной точности, и поразил бедного
мальчика как громом. Он не мог вымолвить ни слова и молча заплакал. Князь
почувствовал, что это было одно из тех впечатлений, которые остаются
навсегда и составляют перелом в жизни юноши навеки. Он поспешил передать ему
свой взгляд на дело, прибавив, что, по его мнению, может быть, и смерть-то
старика происходит, главное, от ужаса, оставшегося в его сердце после
проступка, и что к этому не всякий способен. Глаза Коли засверкали, когда он
выслушал князя:
- Негодные Ганька, и Варя, и Птицын! Я с ними не буду
Тут она вдруг остановилась, испугавшись сама того, что сказала. Но если
бы знала она как была несправедлива в эту минуту к дочери? Уже все было
решено в голове Аглаи; она тоже ждала своего часа, который должен был все
решить, и всякий намек, всякое неосторожное прикосновение глубокою раной
раздирали ей сердце.
VIII.
И для князя это утро началось под влиянием тяжелых предчувствий; их
можно было объяснить его болезненным состоянием, но он был слишком
неопределенно грустен, и это было для него всего мучительнее. Правда, пред
ним стояли факты яркие, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше
всего, что он припоминал и соображал; он понимал, что ему не успокоить себя
одному. Мало-по-малу в нем укоренилось ожидание, что сегодня же с ним
случится что-то особенное и окончательное. Припадок, бывший с ним накануне,
был из легких; кроме ипохондрии, некоторой тягости в голове и боли в членах,
он не ощущал никакого другого расстройства. Голова его работала довольно
отчетливо, хотя душа и была больна. Встал он довольно поздно и тотчас же
ясно припомнил вчерашний вечер; хоть и не совсем отчетливо, но все-таки
припомнил и то, как через полчаса после припадка его довели домой. Он узнал,
что уже являлся к нему посланный от Епанчиных узнать о его здоровье. В
половине двенадцатого явился другой; это было ему приятно. Вера Лебедева из
первых пришла навестить его и прислужить ему. В первую минуту, как она его
увидала, она вдруг заплакала, но когда князь тотчас же успокоил ее -
рассмеялась. Его как-то вдруг поразило сильное сострадание к нему этой
девушки; он схватил ее руку и поцеловал. Вера вспыхнула.
- Ах, что вы, что вы! - воскликнула она в испуге, быстро отняв свою
руку.
Она скоро ушла в каком-то странном смущении. Между прочим, она успела
рассказать, что отец ее сегодня, еще чем свет побежал к "покойнику", как
называл он генерала, узнать не помер ли он за ночь, и что слышно, говорят,
наверно скоро помрет. В двенадцатом часу явился домой и к князю и сам
Лебедев, но собственно "на минуту, чтоб узнать о драгоценном здоровьи" и т.
д., и кроме того, наведаться в "шкапчик". Он больше ничего как ахал и охал,
и князь скоро отпустил его, но все-таки он попробовал порасспросить о
вчерашнем припадке, хотя и видно было, что об этом он уже знает в
подробностях. За ним забежал Коля, тоже на минуту; этот в самом деле
торопился и был в сильной и мрачной тревоге. Он начал с того, что прямо и
настоятельно попросил у князя разъяснения всего, что от него скрывали,
примолвив, что уже почти все узнал во вчерашний же день. Он был сильно и
глубоко потрясен.
Со всем возможным сочувствием, к какому только был способен, князь
рассказал все дело, восстановив факты в полной точности, и поразил бедного
мальчика как громом. Он не мог вымолвить ни слова и молча заплакал. Князь
почувствовал, что это было одно из тех впечатлений, которые остаются
навсегда и составляют перелом в жизни юноши навеки. Он поспешил передать ему
свой взгляд на дело, прибавив, что, по его мнению, может быть, и смерть-то
старика происходит, главное, от ужаса, оставшегося в его сердце после
проступка, и что к этому не всякий способен. Глаза Коли засверкали, когда он
выслушал князя:
- Негодные Ганька, и Варя, и Птицын! Я с ними не буду