сий Иванович в Петербурге
женится на красавице, на богатой, на знатной, - одним словом, делает
солидную и блестящую партию. Слух этот оказался потом не во всех
подробностях верным: свадьба и тогда была еще только в проекте, и все еще
было очень неопределенно, но в судьбе Настасьи Филипповны все-таки произошел
с этого времени чрезвычайный переворот. Она вдруг выказала необыкновенную
решимость и обнаружила самый неожиданный характер. Долго не думая, она
бросила свой деревенский домик и вдруг явилась в Петербург, прямо к Тоцкому,
одна-одинехонька. Тот изумился, начал было говорить; но вдруг оказалось,
почти с первого слова, что надобно совершенно изменить слог, диапазон
голоса, прежние темы приятных и изящных разговоров, употреблявшиеся доселе с
таким успехом, логику, - все, все, все! Пред ним сидела совершенно другая
женщина, нисколько не похожая на ту, которую он знал доселе и оставил всего
только в июле месяце в сельце "Отрадном".
Эта новая женщина, оказалось, во-первых, необыкновенно много знала и
понимала, - так много, что надо было глубоко удивляться, откуда могла она
приобрести такие сведения, выработать в себе такие точные понятия. (Неужели
из своей девичьей библиотеки?) Мало того, она даже юридически чрезвычайно
много понимала и имела положительное знание, если не света, то о том по
крайней мере как некоторые дела текут на свете. Во-вторых, это был
совершенно не тот характер как прежде, то-есть не что-то робкое, пансионски
неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и
наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое, плачущее
и беспокойное.
Нет: тут хохотало пред ним и кололо его ядовитейшими сарказмами
необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно
не имело к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения,
презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления. Эта
новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно будет, если он
сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот
брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и
что следственно так и быть должно, - "ну хоть для того, чтобы мне только
посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу".
Так по крайней мере она выражалась; всего, что было у ней на уме, она,
может быть, и не высказала. Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и
все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и, по
возможности, приводил в порядок несколько разбитые свои мысли. Это
обдумывание продолжалось не мало времени; он вникал и решался окончательно
почти две недели; но чрез две недели его решение было принято. Дело в том,
что Афанасию Ивановичу в то время было уже около пятидесяти лет, и человек
он был в высшей степени солидный и установившийся. Постановка его в свете и
в обществе давным-давно совершилась на самых прочных основаниях. Себя, свой
покой и комфорт он любил и ценил более всего на свете, как и следовало в
высшей степени порядочному человеку. Ни малейшего нарушения, ни малейшего
колебания не могло быть допущено в том, что всею жизнью устанавливалось и
приняло такую прекрасную форму. С другой стороны, опытность и глубокий
взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно в
женится на красавице, на богатой, на знатной, - одним словом, делает
солидную и блестящую партию. Слух этот оказался потом не во всех
подробностях верным: свадьба и тогда была еще только в проекте, и все еще
было очень неопределенно, но в судьбе Настасьи Филипповны все-таки произошел
с этого времени чрезвычайный переворот. Она вдруг выказала необыкновенную
решимость и обнаружила самый неожиданный характер. Долго не думая, она
бросила свой деревенский домик и вдруг явилась в Петербург, прямо к Тоцкому,
одна-одинехонька. Тот изумился, начал было говорить; но вдруг оказалось,
почти с первого слова, что надобно совершенно изменить слог, диапазон
голоса, прежние темы приятных и изящных разговоров, употреблявшиеся доселе с
таким успехом, логику, - все, все, все! Пред ним сидела совершенно другая
женщина, нисколько не похожая на ту, которую он знал доселе и оставил всего
только в июле месяце в сельце "Отрадном".
Эта новая женщина, оказалось, во-первых, необыкновенно много знала и
понимала, - так много, что надо было глубоко удивляться, откуда могла она
приобрести такие сведения, выработать в себе такие точные понятия. (Неужели
из своей девичьей библиотеки?) Мало того, она даже юридически чрезвычайно
много понимала и имела положительное знание, если не света, то о том по
крайней мере как некоторые дела текут на свете. Во-вторых, это был
совершенно не тот характер как прежде, то-есть не что-то робкое, пансионски
неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и
наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое, плачущее
и беспокойное.
Нет: тут хохотало пред ним и кололо его ядовитейшими сарказмами
необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно
не имело к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения,
презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления. Эта
новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно будет, если он
сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот
брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и
что следственно так и быть должно, - "ну хоть для того, чтобы мне только
посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу".
Так по крайней мере она выражалась; всего, что было у ней на уме, она,
может быть, и не высказала. Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и
все это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и, по
возможности, приводил в порядок несколько разбитые свои мысли. Это
обдумывание продолжалось не мало времени; он вникал и решался окончательно
почти две недели; но чрез две недели его решение было принято. Дело в том,
что Афанасию Ивановичу в то время было уже около пятидесяти лет, и человек
он был в высшей степени солидный и установившийся. Постановка его в свете и
в обществе давным-давно совершилась на самых прочных основаниях. Себя, свой
покой и комфорт он любил и ценил более всего на свете, как и следовало в
высшей степени порядочному человеку. Ни малейшего нарушения, ни малейшего
колебания не могло быть допущено в том, что всею жизнью устанавливалось и
приняло такую прекрасную форму. С другой стороны, опытность и глубокий
взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно в