ерно, что он
имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое
существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни
пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете
не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно. Тут, очевидно, было
что-то другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, - что-то
в роде какого-то романического негодования, бог знает на кого и за что,
какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки,
- одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном
обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет
чистейшее божие наказание. Разумеется, с богатством и со связями Тоцкого
можно было тотчас же сделать какое-нибудь маленькое и совершенно невинное
злодейство, чтоб избавиться от неприятности. С другой стороны, было
очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать
вредного, в смысле например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы
сделать значительного, потому что так легко ее можно было всегда ограничить.
Но все это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась
действовать, как все, и как вообще в подобных случаях действуют, не
выскакивая слишком эксцентрично из мерки. Но тут-то и пригодилась Тоцкому
его верность взгляда: он сумел разгадать, что Настасья Филипповна и сама
отлично понимает, как безвредна она в смысле юридическом, но что у ней
совсем другое на уме и... в сверкавших глазах ее. Ничем не дорожа, а пуще
всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в
эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику
и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна
в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и
каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое
бесчеловечное отвращение. Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был
несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если
б он знал, например, что его убьют под венцом, или произойдет что-нибудь в
этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он
конечно бы испугался, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до
крови, или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это
произойдет с ним в такой неестественной и непринятой форме. А ведь Настасья
Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала об этом; он знал, что
она в высшей степени его понимала и изучила, а следственно знала, чем в него
и ударить. А так как свадьба действительно была еще только в намерении, то
Афанасий Иванович смирился и уступил Настасье Филипповне.
Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить
себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю
лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь... Тоцкий
долго не мог простить себе, что он четыре года глядел и не разглядел.
Правда, много значит и то, когда с обеих сторон, внутренно и внезапно,
происходит переворот. Он припоминал впрочем и прежде мгновения, когда иногда
странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы
предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот вз
имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое
существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни
пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете
не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно. Тут, очевидно, было
что-то другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, - что-то
в роде какого-то романического негодования, бог знает на кого и за что,
какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки,
- одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном
обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет
чистейшее божие наказание. Разумеется, с богатством и со связями Тоцкого
можно было тотчас же сделать какое-нибудь маленькое и совершенно невинное
злодейство, чтоб избавиться от неприятности. С другой стороны, было
очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать
вредного, в смысле например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы
сделать значительного, потому что так легко ее можно было всегда ограничить.
Но все это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась
действовать, как все, и как вообще в подобных случаях действуют, не
выскакивая слишком эксцентрично из мерки. Но тут-то и пригодилась Тоцкому
его верность взгляда: он сумел разгадать, что Настасья Филипповна и сама
отлично понимает, как безвредна она в смысле юридическом, но что у ней
совсем другое на уме и... в сверкавших глазах ее. Ничем не дорожа, а пуще
всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в
эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику
и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна
в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и
каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое
бесчеловечное отвращение. Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был
несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если
б он знал, например, что его убьют под венцом, или произойдет что-нибудь в
этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он
конечно бы испугался, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до
крови, или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это
произойдет с ним в такой неестественной и непринятой форме. А ведь Настасья
Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала об этом; он знал, что
она в высшей степени его понимала и изучила, а следственно знала, чем в него
и ударить. А так как свадьба действительно была еще только в намерении, то
Афанасий Иванович смирился и уступил Настасье Филипповне.
Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить
себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю
лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь... Тоцкий
долго не мог простить себе, что он четыре года глядел и не разглядел.
Правда, много значит и то, когда с обеих сторон, внутренно и внезапно,
происходит переворот. Он припоминал впрочем и прежде мгновения, когда иногда
странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы
предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот вз