емя совершенно легко и без всякого
труда познакомился с ней и один молодой чиновник, по фамилии Фердыщенко,
очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий.
Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Птицын, скромный,
аккуратный и вылощенный, происшедший из нищеты и сделавшийся ростовщиком.
Познакомился, наконец, и Гаврила Ардалионович... Кончилось тем, что про
Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали все, но
и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать.
Такая репутация, ее образование, изящная манера, остроумие, все это
утвердило Афанасия Ивановича окончательно на известном плане. Тут-то и
начинается тот момент, с которого принял в этой истории такое деятельное и
чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.
Когда Тоцкий так любезно обратился к нем за дружеским советом насчет
одной из его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал
полнейшие и откровенные признания. Он открыл, что решился уже не
останавливаться ни пред какими средствами, чтобы получить свою свободу; что
он не успокоился бы, если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что
впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые
полные гарантии. Столковались и решились действовать сообща. Первоначально
положено было испытать средства самые мягкие и затронуть, так сказать, одни
"благородные струны сердца". Оба приехали к Настасье Филипповне, и Тоцкий
прямехонько начал с того, что объявил ей о невыносимом ужасе своего
положения; обвинил он себя во всем; откровенно сказал, что не может
раскаяться в первоначальном поступке с нею, потому что он сластолюбец
закоренелый и в себе не властен, но что теперь он хочет жениться, и что вся
судьба этого в высшей степени приличного и светского брака в ее руках; одним
словом, что он ждет всего от ее благородного сердца. Затем стал говорить
генерал Епанчин, в своем качестве отца, и говорил резонно, избегнул
трогательного, упомянул только, что вполне признает ее право на решение
судьбы Афанасия Ивановича, ловко щегольнул собственным смирением, представив
на вид, что судьба его дочери, а может быть и двух других дочерей, зависит
теперь от ее же решения. На вопрос Настасьи Филипповны: "Чего именно от нее
хотят?" Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что
он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем
успокоиться, до тех пор, пока Настасья Филипповна сама не выйдет за
кого-нибудь замуж. Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно,
с его стороны нелепа, если б он не имел насчет ее некоторых оснований. Он
очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень
хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила
Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит
ее всею силой страсти, и, конечно, отдал бы половину жизни за одну надежду
приобресть ее симпатию. Признания эти Гаврила Ардалионович сделал ему,
Афанасию Ивановичу, сам, и давно уже, по-дружески и от чистого молодого
сердца, и что об этом давно уже знает и Иван Федорович, благодетельствующий
молодому человеку. Наконец, если только он, Афанасий Иванович не ошибается,
любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филип
труда познакомился с ней и один молодой чиновник, по фамилии Фердыщенко,
очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий.
Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Птицын, скромный,
аккуратный и вылощенный, происшедший из нищеты и сделавшийся ростовщиком.
Познакомился, наконец, и Гаврила Ардалионович... Кончилось тем, что про
Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали все, но
и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать.
Такая репутация, ее образование, изящная манера, остроумие, все это
утвердило Афанасия Ивановича окончательно на известном плане. Тут-то и
начинается тот момент, с которого принял в этой истории такое деятельное и
чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.
Когда Тоцкий так любезно обратился к нем за дружеским советом насчет
одной из его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал
полнейшие и откровенные признания. Он открыл, что решился уже не
останавливаться ни пред какими средствами, чтобы получить свою свободу; что
он не успокоился бы, если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что
впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые
полные гарантии. Столковались и решились действовать сообща. Первоначально
положено было испытать средства самые мягкие и затронуть, так сказать, одни
"благородные струны сердца". Оба приехали к Настасье Филипповне, и Тоцкий
прямехонько начал с того, что объявил ей о невыносимом ужасе своего
положения; обвинил он себя во всем; откровенно сказал, что не может
раскаяться в первоначальном поступке с нею, потому что он сластолюбец
закоренелый и в себе не властен, но что теперь он хочет жениться, и что вся
судьба этого в высшей степени приличного и светского брака в ее руках; одним
словом, что он ждет всего от ее благородного сердца. Затем стал говорить
генерал Епанчин, в своем качестве отца, и говорил резонно, избегнул
трогательного, упомянул только, что вполне признает ее право на решение
судьбы Афанасия Ивановича, ловко щегольнул собственным смирением, представив
на вид, что судьба его дочери, а может быть и двух других дочерей, зависит
теперь от ее же решения. На вопрос Настасьи Филипповны: "Чего именно от нее
хотят?" Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что
он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем
успокоиться, до тех пор, пока Настасья Филипповна сама не выйдет за
кого-нибудь замуж. Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно,
с его стороны нелепа, если б он не имел насчет ее некоторых оснований. Он
очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень
хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила
Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит
ее всею силой страсти, и, конечно, отдал бы половину жизни за одну надежду
приобресть ее симпатию. Признания эти Гаврила Ардалионович сделал ему,
Афанасию Ивановичу, сам, и давно уже, по-дружески и от чистого молодого
сердца, и что об этом давно уже знает и Иван Федорович, благодетельствующий
молодому человеку. Наконец, если только он, Афанасий Иванович не ошибается,
любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филип