гляд
глядел - точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся
изменению цвета лица Настасьи Филипповны; она становилась ужасно бледна и -
странно - даже хорошела от этого. Тоцкий, который, как все погулявшие на
своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась
ему эта нежившая душа, в последнее время несколько усомнился в своем
взгляде. Во всяком случае, у него положено было еще прошлою весной, в скором
времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж за
какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой
губернии. (О, как ужасно и как зло смеялась над этим теперь Настасья
Филипповна!) Но теперь Афанасий Иванович, прельщенный новизной, подумал
даже, что он мог бы вновь эксплуатировать эту женщину. Он решился поселить
Настасью Филипповну в Петербурге и окружить роскошным комфортом. Если не то,
так другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже
потщеславиться в известном кружке. Афанасий же Иванович так дорожил своею
славой по этой части.
Прошло уже пять лет петербургской жизни и, разумеется, в такой срок
многое определилось. Положение Афанасия Ивановича было неутешительное; всего
хуже было то, что он, струсив раз, уже никак потом не мог успокоиться. Он
боялся - и даже сам не знал чего, просто боялся Настасьи Филипповны.
Некоторое время, в первые два года, он стал было подозревать, что Настасья
Филипповна сама желает вступить с ним в брак, но молчит из необыкновенного
тщеславия и ждет настойчиво его предложения. Претензия была бы странная;
Афанасий Иванович морщился и тяжело задумывался. К большому и (таково сердце
человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному
случаю, убедился, что если бы даже он и сделал предложение, то его бы не
приняли. Долгое время он не понимал этого. Ему показалось возможным одно
только объяснение, что гордость "оскорбленной и фантастической женщины"
доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее выказать раз свое
презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть
недосягаемого величия. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно
много взяла верху. На интерес тоже не поддавалась, даже на очень крупный, и
хотя приняла предложенный ей комфорт, но жила очень скромно и почти ничего в
эти пять лет не скопила. Афанасий Иванович рискнул было на очень хитрое
средство, чтобы разбить свои цепи: неприметно и искусно он стал соблазнять
ее, чрез ловкую помощь, разными идеальнейшими соблазнами; но олицетворенные
идеалы: князья, гусары, секретари посольств, поэты, романисты, социалисты
даже, ничто не произвело никакого впечатления на Настасью Филипповну, как
будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли раз
навсегда. Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку.
Знакомств имела мало; она все зналась с какими-то бедными и смешными
чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух, очень любила
многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействе этом и ее
очень любили и с удовольствием принимали. Довольно часто по вечерам
сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не более. Тоцкий являлся очень
часто и аккуратно. В последнее время не без труда познакомился с Настасьей
Филипповной генерал Епанчин. В то же вр
глядел - точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся
изменению цвета лица Настасьи Филипповны; она становилась ужасно бледна и -
странно - даже хорошела от этого. Тоцкий, который, как все погулявшие на
своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась
ему эта нежившая душа, в последнее время несколько усомнился в своем
взгляде. Во всяком случае, у него положено было еще прошлою весной, в скором
времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж за
какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой
губернии. (О, как ужасно и как зло смеялась над этим теперь Настасья
Филипповна!) Но теперь Афанасий Иванович, прельщенный новизной, подумал
даже, что он мог бы вновь эксплуатировать эту женщину. Он решился поселить
Настасью Филипповну в Петербурге и окружить роскошным комфортом. Если не то,
так другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже
потщеславиться в известном кружке. Афанасий же Иванович так дорожил своею
славой по этой части.
Прошло уже пять лет петербургской жизни и, разумеется, в такой срок
многое определилось. Положение Афанасия Ивановича было неутешительное; всего
хуже было то, что он, струсив раз, уже никак потом не мог успокоиться. Он
боялся - и даже сам не знал чего, просто боялся Настасьи Филипповны.
Некоторое время, в первые два года, он стал было подозревать, что Настасья
Филипповна сама желает вступить с ним в брак, но молчит из необыкновенного
тщеславия и ждет настойчиво его предложения. Претензия была бы странная;
Афанасий Иванович морщился и тяжело задумывался. К большому и (таково сердце
человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному
случаю, убедился, что если бы даже он и сделал предложение, то его бы не
приняли. Долгое время он не понимал этого. Ему показалось возможным одно
только объяснение, что гордость "оскорбленной и фантастической женщины"
доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее выказать раз свое
презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть
недосягаемого величия. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно
много взяла верху. На интерес тоже не поддавалась, даже на очень крупный, и
хотя приняла предложенный ей комфорт, но жила очень скромно и почти ничего в
эти пять лет не скопила. Афанасий Иванович рискнул было на очень хитрое
средство, чтобы разбить свои цепи: неприметно и искусно он стал соблазнять
ее, чрез ловкую помощь, разными идеальнейшими соблазнами; но олицетворенные
идеалы: князья, гусары, секретари посольств, поэты, романисты, социалисты
даже, ничто не произвело никакого впечатления на Настасью Филипповну, как
будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли раз
навсегда. Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку.
Знакомств имела мало; она все зналась с какими-то бедными и смешными
чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух, очень любила
многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействе этом и ее
очень любили и с удовольствием принимали. Довольно часто по вечерам
сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не более. Тоцкий являлся очень
часто и аккуратно. В последнее время не без труда познакомился с Настасьей
Филипповной генерал Епанчин. В то же вр