шутовском и унизительном виде. Но великодушная борьба с
беспорядком обыкновенно продолжалась недолго; генерал был тоже человек
слишком "порывчатый", хотя и в своем роде; он обыкновенно не выносил
покаянного и праздного житья в своем семействе и кончал бунтом; впадал в
азарт, в котором сам, может быть, в те же самые минуты и упрекал себя, но
выдержать не мог: ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал
безмерного и невозможного к себе почтения и в конце-концов исчезал из дому,
иногда даже на долгое время. В последние два года про дела своего семейства
он знал разве только вообще или по наслышке; подробнее же перестал в них
входить, не чувствуя к тому ни малейшего призвания.
Но на этот раз в "суматохе с генералом" проявилось нечто
необыкновенное; все как-будто про что-то знали, и все как-будто боялись про
что-то сказать. Генерал "формально" явился в семейство, то-есть к Нине
Александровне, всего только три дня назад, но как-то не смиренно и не с
покаянием, как это случалось всегда при прежних "явках", а напротив - с
необыкновенною раздражительностью. Он был говорлив, беспокоен, заговаривал
со всеми встречавшимися с ним с жаром, и как-будто так и набрасываясь на
человека, но все о предметах до того разнообразных и неожиданных, что никак
нельзя было добиться, что в сущности его так теперь беспокоит. Минутами
бывал весел, но чаще задумывался, сам, впрочем, не зная о чем именно; вдруг
начинал о чем-то рассказывать, - о Епанчиных, о князе, о Лебедеве, - и вдруг
обрывал и переставал совсем говорить, а на дальнейшие вопросы отвечал только
тупою улыбкой, впрочем, даже и не замечая, что его спрашивают, а он
улыбается. Последнюю ночь он провел охая и стоная и измучил Нину
Александровну, которая всю ночь грела ему для чего-то припарки; под утро
вдруг заснул, проспал четыре часа и проснулся в сильнейшем и беспорядочном
припадке ипохондрии, который и кончился ссорой с Ипполитом и "проклятием
дому сему". Заметили тоже, что в эти три дня он беспрерывно впадал в
сильнейшее честолюбие, а вследствие того и в необыкновенную обидчивость.
Коля же настаивал, уверяя мать, что все это тоска по хмельном, а может, и по
Лебедеве, с которым генерал необыкновенно сдружился в последнее время. Но
три дня тому назад с Лебедевым он вдруг поссорился и разошелся в ужасной
ярости; даже с князем была какая-то сцена. Коля просил у князя объяснения и
стал, наконец, подозревать, что и тот чего-то как бы не хочет сказать ему.
Если и происходил, как предполагал с совершенною вероятностью Ганя,
какой-нибудь особенный разговор между Ипполитом и Ниной Александровной, то
странно, что этот злой господин, которого Ганя так прямо назвал сплетником,
не нашел удовольствия вразумить таким же образом и Колю. Очень может быть,
что это был не такой уже злой "мальчишка", каким его очерчивал Ганя, говоря
с сестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд
ли он сообщил какое-нибудь свое наблюдение, единственно для того только,
чтобы "разорвать ей сердце". Не забудем, что причины действий человеческих
обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом
объясняем, и редко определенно очерчиваются. Всего лучше иногда рассказчику
ограничиваться простым изложением событий. Так и поступим мы при дальнейшем
разъяснении теперешней ката
беспорядком обыкновенно продолжалась недолго; генерал был тоже человек
слишком "порывчатый", хотя и в своем роде; он обыкновенно не выносил
покаянного и праздного житья в своем семействе и кончал бунтом; впадал в
азарт, в котором сам, может быть, в те же самые минуты и упрекал себя, но
выдержать не мог: ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал
безмерного и невозможного к себе почтения и в конце-концов исчезал из дому,
иногда даже на долгое время. В последние два года про дела своего семейства
он знал разве только вообще или по наслышке; подробнее же перестал в них
входить, не чувствуя к тому ни малейшего призвания.
Но на этот раз в "суматохе с генералом" проявилось нечто
необыкновенное; все как-будто про что-то знали, и все как-будто боялись про
что-то сказать. Генерал "формально" явился в семейство, то-есть к Нине
Александровне, всего только три дня назад, но как-то не смиренно и не с
покаянием, как это случалось всегда при прежних "явках", а напротив - с
необыкновенною раздражительностью. Он был говорлив, беспокоен, заговаривал
со всеми встречавшимися с ним с жаром, и как-будто так и набрасываясь на
человека, но все о предметах до того разнообразных и неожиданных, что никак
нельзя было добиться, что в сущности его так теперь беспокоит. Минутами
бывал весел, но чаще задумывался, сам, впрочем, не зная о чем именно; вдруг
начинал о чем-то рассказывать, - о Епанчиных, о князе, о Лебедеве, - и вдруг
обрывал и переставал совсем говорить, а на дальнейшие вопросы отвечал только
тупою улыбкой, впрочем, даже и не замечая, что его спрашивают, а он
улыбается. Последнюю ночь он провел охая и стоная и измучил Нину
Александровну, которая всю ночь грела ему для чего-то припарки; под утро
вдруг заснул, проспал четыре часа и проснулся в сильнейшем и беспорядочном
припадке ипохондрии, который и кончился ссорой с Ипполитом и "проклятием
дому сему". Заметили тоже, что в эти три дня он беспрерывно впадал в
сильнейшее честолюбие, а вследствие того и в необыкновенную обидчивость.
Коля же настаивал, уверяя мать, что все это тоска по хмельном, а может, и по
Лебедеве, с которым генерал необыкновенно сдружился в последнее время. Но
три дня тому назад с Лебедевым он вдруг поссорился и разошелся в ужасной
ярости; даже с князем была какая-то сцена. Коля просил у князя объяснения и
стал, наконец, подозревать, что и тот чего-то как бы не хочет сказать ему.
Если и происходил, как предполагал с совершенною вероятностью Ганя,
какой-нибудь особенный разговор между Ипполитом и Ниной Александровной, то
странно, что этот злой господин, которого Ганя так прямо назвал сплетником,
не нашел удовольствия вразумить таким же образом и Колю. Очень может быть,
что это был не такой уже злой "мальчишка", каким его очерчивал Ганя, говоря
с сестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд
ли он сообщил какое-нибудь свое наблюдение, единственно для того только,
чтобы "разорвать ей сердце". Не забудем, что причины действий человеческих
обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом
объясняем, и редко определенно очерчиваются. Всего лучше иногда рассказчику
ограничиваться простым изложением событий. Так и поступим мы при дальнейшем
разъяснении теперешней ката