о странным, таинственным и почти
испуганным шепотом, - такой наглец, который не стоит каблука... с ноги
вашей, возлюбленный князь! О, я не говорю: с моей ноги! Особенно заметьте
себе, что я не упоминал про мою ногу; ибо слишком уважаю себя, чтобы
высказать это без обиняков; но только вы один и способны понять, что,
отвергая в таком случае и мой каблук, я выказываю, может быть, чрезвычайную
гордость достоинства. Кроме вас никто другой не поймет, а он во главе всех
других. Он ничего не понимает, князь; совершенно, совершенно неспособен
понять! Нужно иметь сердце, чтобы понять!
Под конец князь почти испугался и назначил генералу свидание на завтра
в этот же час. Тот вышел с бодростью, чрезвычайно утешенный и почти
успокоенный. Вечером, в седьмом часу, князь послал попросить к себе на
минутку Лебедева.
Лебедев явился с чрезвычайною поспешностью "за честь почитая", как он
тотчас же и начал при входе; как бы и тени не было того, что он три дня
точно прятался и видимо избегал встречи с князем. Он сел на край стула, с
гримасами, с улыбками, со смеющимися и выглядывающими глазками, с потиранием
рук и с видом наивнейшего ожидания что-нибудь услышать, в роде какого-нибудь
капитального сообщения, давно ожидаемого и всеми угаданного. Князя опять
покоробило; ему становилось ясным, что все вдруг стали чего-то ждать от
него, что все взглядывают на него, как бы желая его с чем-то поздравить, с
намеками, улыбками и подмигиваниями. Келлер уже раза три забегал на минутку,
и тоже с видимым желанием поздравить: начинал каждый раз восторженно и
неясно, ничего не оканчивал, и быстро стушевывался. (Он где-то особенно
сильно запил в последние дни и гремел в какой-то биллиардной.) Даже Коля,
несмотря на свою грусть, тоже начинал раза два о чем-то неясно заговаривать
с князем.
Князь прямо и несколько раздражительно спросил Лебедева, что думает он
о теперешнем состоянии генерала, и почему тот в таком беспокойстве? В
нескольких словах он рассказал ему давешнюю сцену.
- Всякий имеет свое беспокойство, князь, и... особенно в наш странный и
беспокойный век-с; так-с; - с некоторою сухостью ответил Лебедев и обиженно
замолк, с видом человека, сильно обманутого в своих ожиданиях.
- Какая философия! - усмехнулся князь.
- Философия нужна-с, очень бы нужна была-с в нашем веке, в практическом
приложении, но ею пренебрегают-с, вот что-с. С моей стороны, многоуважаемый
князь, я хоть и бывал почтен вашею ко мне доверчивостью в некотором
известном вам пункте-с, но до известной лишь степени и никак не далее
обстоятельств, касавшихся собственно одного того пункта... Это я понимаю и
нисколько не жалуюсь.
- Лебедев, вы как будто за что-то сердитесь?
- Нисколько, ни мало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, ни мало! -
восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу: - а напротив,
именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и
сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже
познаниями, - ничем вашей почтенной и высоко-предстоящей надеждам моим
доверенности не заслуживаю; а что если и могу служить вам, то как раб и
наемщик, не иначе... я не сержусь, а грущу-с.
- Лукьян Тимофеич, помилуйте!
- Не иначе! Так и теперь, так и в настоящем случае! Встречая вас и
следя за вами сердцем и мыслью,
испуганным шепотом, - такой наглец, который не стоит каблука... с ноги
вашей, возлюбленный князь! О, я не говорю: с моей ноги! Особенно заметьте
себе, что я не упоминал про мою ногу; ибо слишком уважаю себя, чтобы
высказать это без обиняков; но только вы один и способны понять, что,
отвергая в таком случае и мой каблук, я выказываю, может быть, чрезвычайную
гордость достоинства. Кроме вас никто другой не поймет, а он во главе всех
других. Он ничего не понимает, князь; совершенно, совершенно неспособен
понять! Нужно иметь сердце, чтобы понять!
Под конец князь почти испугался и назначил генералу свидание на завтра
в этот же час. Тот вышел с бодростью, чрезвычайно утешенный и почти
успокоенный. Вечером, в седьмом часу, князь послал попросить к себе на
минутку Лебедева.
Лебедев явился с чрезвычайною поспешностью "за честь почитая", как он
тотчас же и начал при входе; как бы и тени не было того, что он три дня
точно прятался и видимо избегал встречи с князем. Он сел на край стула, с
гримасами, с улыбками, со смеющимися и выглядывающими глазками, с потиранием
рук и с видом наивнейшего ожидания что-нибудь услышать, в роде какого-нибудь
капитального сообщения, давно ожидаемого и всеми угаданного. Князя опять
покоробило; ему становилось ясным, что все вдруг стали чего-то ждать от
него, что все взглядывают на него, как бы желая его с чем-то поздравить, с
намеками, улыбками и подмигиваниями. Келлер уже раза три забегал на минутку,
и тоже с видимым желанием поздравить: начинал каждый раз восторженно и
неясно, ничего не оканчивал, и быстро стушевывался. (Он где-то особенно
сильно запил в последние дни и гремел в какой-то биллиардной.) Даже Коля,
несмотря на свою грусть, тоже начинал раза два о чем-то неясно заговаривать
с князем.
Князь прямо и несколько раздражительно спросил Лебедева, что думает он
о теперешнем состоянии генерала, и почему тот в таком беспокойстве? В
нескольких словах он рассказал ему давешнюю сцену.
- Всякий имеет свое беспокойство, князь, и... особенно в наш странный и
беспокойный век-с; так-с; - с некоторою сухостью ответил Лебедев и обиженно
замолк, с видом человека, сильно обманутого в своих ожиданиях.
- Какая философия! - усмехнулся князь.
- Философия нужна-с, очень бы нужна была-с в нашем веке, в практическом
приложении, но ею пренебрегают-с, вот что-с. С моей стороны, многоуважаемый
князь, я хоть и бывал почтен вашею ко мне доверчивостью в некотором
известном вам пункте-с, но до известной лишь степени и никак не далее
обстоятельств, касавшихся собственно одного того пункта... Это я понимаю и
нисколько не жалуюсь.
- Лебедев, вы как будто за что-то сердитесь?
- Нисколько, ни мало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, ни мало! -
восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу: - а напротив,
именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и
сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже
познаниями, - ничем вашей почтенной и высоко-предстоящей надеждам моим
доверенности не заслуживаю; а что если и могу служить вам, то как раб и
наемщик, не иначе... я не сержусь, а грущу-с.
- Лукьян Тимофеич, помилуйте!
- Не иначе! Так и теперь, так и в настоящем случае! Встречая вас и
следя за вами сердцем и мыслью,