о
двух концах". Наверху опять послышался шум.
- Идешь? - обернулся к ней вдруг Ганя, заслышав, что она встает с
места. - Подожди; посмотри-ка это.
Он подошел и кинул пред нею на стул маленькую бумажку, сложенную в виде
маленькой записочки.
- Господи! - вскричала Варя и всплеснула руками. В записке было ровно
семь строк:
"Гаврила Ардалионович! Убедившись в вашем добром расположении ко мне,
решаюсь спросить вашего совета в одном важном для меня деле. Я желала бы
встретить вас завтра, ровно в семь часов утра, на зеленой скамейке. Это
недалеко от нашей дачи. Варвара Ардалионовна, которая непременно должна
сопровождать вас, очень хорошо знает это место. А. Е."
- Поди, считайся с ней после этого! - развела руками Варвара
Ардалионовна.
Как ни хотелось пофанфаронить в эту минуту Гане, но не мог же он не
выказать своего торжества, да еще после таких унизительных предреканий
Ипполита. Самодовольная улыбка откровенно засияла на его лице, да и Варя
сама вся просветлела от радости.
- И это в тот самый день, когда у них объявляют о помолвке! Поди,
считайся с ней после этого!
- Как ты думаешь, о чем она завтра говорить собирается? - спросил Ганя.
- Это все равно, главное, видеться пожелала после шести месяцев в
первый раз. Слушай же меня, Ганя: что бы там ни было, как бы ни обернулось,
знай, что это важно! Слишком это важно! Не фанфаронь опять, не дай опять
промаха, но и не струсь, смотри! Могла ли она не раскусить, зачем я полгода
таскалась туда? И представь: ни слова мне не сказала сегодня, виду не
подала. Я ведь и зашла-то к ним контрабандой, старуха не знала, что я сижу,
а то, пожалуй, и прогнала бы. На риск для тебя ходила, во что бы ни стало
узнать...
Опять крик и шум послышались сверху; несколько человек сходили с
лестницы.
- Ни за что теперь этого не допускать! - вскричала Варя впопыхах и
испуганная: - чтоб и тени скандала не было! Ступай, прощения проси!
Но отец семейства был уже на улице. Коля тащил за ним сак. Нина
Александровна стояла на крыльце и плакала; она хотела-было бежать за ним, но
Птицын удержал ее.
- Вы только еще более поджигаете его этим, - говорил он ей, - некуда
ему идти, чрез полчаса его опять приведут, я с Колей уже говорил; дайте
подурачиться.
- Что куражитесь-то, куда пойдете-то! - закричал Ганя из окна: - и
идти-то вам некуда!
- Воротитесь, папаша! - крикнула Варя. - Соседи слышат. Генерал
остановился, обернулся, простер свою руку и воскликнул:
- Проклятие мое дому сему!
- И непременно на театральный тон! - пробормотал Ганя, со стуком
запирая окно.
Соседи действительно слушали. Варя побежала из комнаты.
Когда Варя вышла, Ганя взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул
языком и сделал антраша.
III.
Суматоха с генералом во всякое другое время кончилась бы ничем. И
прежде бывали с ним случаи внезапной блажни, в этом же роде, хотя и довольно
редко, потому что, вообще говоря, это был человек очень смирный и с
наклонностями почти добрыми. Он сто раз, может быть, вступал в борьбу с
овладевшим им в последние годы беспорядком. Он вдруг вспоминал, что он "отец
семейства", мирился с женой, плакал искренно. Он до обожания уважал Нину
Александровну за то, что она так много и молча прощала ему, и любила его
даже в его
двух концах". Наверху опять послышался шум.
- Идешь? - обернулся к ней вдруг Ганя, заслышав, что она встает с
места. - Подожди; посмотри-ка это.
Он подошел и кинул пред нею на стул маленькую бумажку, сложенную в виде
маленькой записочки.
- Господи! - вскричала Варя и всплеснула руками. В записке было ровно
семь строк:
"Гаврила Ардалионович! Убедившись в вашем добром расположении ко мне,
решаюсь спросить вашего совета в одном важном для меня деле. Я желала бы
встретить вас завтра, ровно в семь часов утра, на зеленой скамейке. Это
недалеко от нашей дачи. Варвара Ардалионовна, которая непременно должна
сопровождать вас, очень хорошо знает это место. А. Е."
- Поди, считайся с ней после этого! - развела руками Варвара
Ардалионовна.
Как ни хотелось пофанфаронить в эту минуту Гане, но не мог же он не
выказать своего торжества, да еще после таких унизительных предреканий
Ипполита. Самодовольная улыбка откровенно засияла на его лице, да и Варя
сама вся просветлела от радости.
- И это в тот самый день, когда у них объявляют о помолвке! Поди,
считайся с ней после этого!
- Как ты думаешь, о чем она завтра говорить собирается? - спросил Ганя.
- Это все равно, главное, видеться пожелала после шести месяцев в
первый раз. Слушай же меня, Ганя: что бы там ни было, как бы ни обернулось,
знай, что это важно! Слишком это важно! Не фанфаронь опять, не дай опять
промаха, но и не струсь, смотри! Могла ли она не раскусить, зачем я полгода
таскалась туда? И представь: ни слова мне не сказала сегодня, виду не
подала. Я ведь и зашла-то к ним контрабандой, старуха не знала, что я сижу,
а то, пожалуй, и прогнала бы. На риск для тебя ходила, во что бы ни стало
узнать...
Опять крик и шум послышались сверху; несколько человек сходили с
лестницы.
- Ни за что теперь этого не допускать! - вскричала Варя впопыхах и
испуганная: - чтоб и тени скандала не было! Ступай, прощения проси!
Но отец семейства был уже на улице. Коля тащил за ним сак. Нина
Александровна стояла на крыльце и плакала; она хотела-было бежать за ним, но
Птицын удержал ее.
- Вы только еще более поджигаете его этим, - говорил он ей, - некуда
ему идти, чрез полчаса его опять приведут, я с Колей уже говорил; дайте
подурачиться.
- Что куражитесь-то, куда пойдете-то! - закричал Ганя из окна: - и
идти-то вам некуда!
- Воротитесь, папаша! - крикнула Варя. - Соседи слышат. Генерал
остановился, обернулся, простер свою руку и воскликнул:
- Проклятие мое дому сему!
- И непременно на театральный тон! - пробормотал Ганя, со стуком
запирая окно.
Соседи действительно слушали. Варя побежала из комнаты.
Когда Варя вышла, Ганя взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул
языком и сделал антраша.
III.
Суматоха с генералом во всякое другое время кончилась бы ничем. И
прежде бывали с ним случаи внезапной блажни, в этом же роде, хотя и довольно
редко, потому что, вообще говоря, это был человек очень смирный и с
наклонностями почти добрыми. Он сто раз, может быть, вступал в борьбу с
овладевшим им в последние годы беспорядком. Он вдруг вспоминал, что он "отец
семейства", мирился с женой, плакал искренно. Он до обожания уважал Нину
Александровну за то, что она так много и молча прощала ему, и любила его
даже в его