независимость собственного
достоинства, ведь это значит бравировать прямо... Нет, это гигантская сила
духа! И после этого утверждать, что он нарочно не положил капсюля, - это
низко и неестественно! А знаете, ведь он обманул вчера, схитрил: я вовсе
никогда с ним сак не укладывал и никакого пистолета не видал; он сам все
укладывал, так что он меня вдруг с толку сбил. Вера говорит, что вы
оставляете его здесь; клянусь, что не будет опасности, тем более, что мы все
при нем безотлучно.
- А кто из вас там был ночью?
- Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел
спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь. Фердыщенко тоже спал
у Лебедева, в семь часов ушел. Генерал всегда у Лебедева, теперь тоже
ушел... Лебедев, может быть, к вам придет сейчас; он, не знаю зачем, вас
искал, два раза спрашивал. Пускать его или не пускать, коли вы спать ляжете?
Я тоже спать иду. Ах, да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча
генерал, Бурдовский разбудил меня в седьмом часу на дежурство: почти даже в
шесть; я на минутку вышел, встречаю вдруг генерала и до того еще хмельного,
что меня не узнал; стоит предо мной как столб; так и накинулся на меня, как
очнулся: "что, дескать, больной? Я шел узнать про больного..." Я
отрапортовал, ну - то, се. "Это все хорошо, говорит, но я главное шел, затем
и встал, чтобы тебя предупредить; я имею основание предполагать, что при
господине Фердыщенке нельзя всего говорить и... надо удерживаться".
Понимаете, князь?
- Неужто? Впрочем... для нас все равно.
- Да, без сомнения, все равно, мы не масоны! Так что я даже подивился,
что генерал нарочно шел меня из-за этого ночью будить.
- Фердыщенко ушел, вы говорите?
- В семь часов; зашел ко мне мимоходом: я дежурю! Сказал, что идет
доночевывать к Вилкину, - пьяница такой есть один, Вилкин. Ну, иду! А вот и
Лукьян Тимофеич... Князь хочет спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!
- Единственно на минуту, многоуважаемый князь, по некоторому
значительному в моих глазах делу, - натянуто и каким-то проникнутым тоном,
вполголоса проговорил вошедший Лебедев, и с важностию поклонился. Он только
что воротился и даже к себе не успел зайти, так что и шляпу еще держал в
руках. Лицо его было озабоченное и с особенным, необыкновенным оттенком
собственного достоинства. Князь пригласил его садиться.
- Вы меня два раза спрашивали? Вы, может быть, все беспокоитесь насчет
вчерашнего...
- Насчет этого вчерашнего мальчика, предполагаете вы, князь? О, нет-с;
вчера мои мысли были в беспорядке... но сегодня я уже не предполагаю
контрекарировать хотя бы в чем-нибудь ваши предположения.
- Контрека... как вы сказали?
- Я сказал: контрекарировать; слово французское, как и множество других
слов, вошедших в состав русского языка; но особенно не стою за него.
- Что это вы сегодня, Лебедев, такой важный и чинный и говорите как по
складам, - усмехнулся князь.
- Николай Ардалионович! - чуть не умиленным голосом обратился Лебедев к
Коле: - имея сообщить князю о деле, касающемся собственно...
- Ну да, разумеется, разумеется, не мое дело! До свидания, князь! -
тотчас же удалился Коля.
- Люблю ребенка за понятливость, - произнес Лебедев, смотря ему вслед,
- мальчик прыткий, хотя и назойливый. Чрезвычайное несчастие испытал я,
многоуважаемый князь
достоинства, ведь это значит бравировать прямо... Нет, это гигантская сила
духа! И после этого утверждать, что он нарочно не положил капсюля, - это
низко и неестественно! А знаете, ведь он обманул вчера, схитрил: я вовсе
никогда с ним сак не укладывал и никакого пистолета не видал; он сам все
укладывал, так что он меня вдруг с толку сбил. Вера говорит, что вы
оставляете его здесь; клянусь, что не будет опасности, тем более, что мы все
при нем безотлучно.
- А кто из вас там был ночью?
- Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел
спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь. Фердыщенко тоже спал
у Лебедева, в семь часов ушел. Генерал всегда у Лебедева, теперь тоже
ушел... Лебедев, может быть, к вам придет сейчас; он, не знаю зачем, вас
искал, два раза спрашивал. Пускать его или не пускать, коли вы спать ляжете?
Я тоже спать иду. Ах, да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча
генерал, Бурдовский разбудил меня в седьмом часу на дежурство: почти даже в
шесть; я на минутку вышел, встречаю вдруг генерала и до того еще хмельного,
что меня не узнал; стоит предо мной как столб; так и накинулся на меня, как
очнулся: "что, дескать, больной? Я шел узнать про больного..." Я
отрапортовал, ну - то, се. "Это все хорошо, говорит, но я главное шел, затем
и встал, чтобы тебя предупредить; я имею основание предполагать, что при
господине Фердыщенке нельзя всего говорить и... надо удерживаться".
Понимаете, князь?
- Неужто? Впрочем... для нас все равно.
- Да, без сомнения, все равно, мы не масоны! Так что я даже подивился,
что генерал нарочно шел меня из-за этого ночью будить.
- Фердыщенко ушел, вы говорите?
- В семь часов; зашел ко мне мимоходом: я дежурю! Сказал, что идет
доночевывать к Вилкину, - пьяница такой есть один, Вилкин. Ну, иду! А вот и
Лукьян Тимофеич... Князь хочет спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!
- Единственно на минуту, многоуважаемый князь, по некоторому
значительному в моих глазах делу, - натянуто и каким-то проникнутым тоном,
вполголоса проговорил вошедший Лебедев, и с важностию поклонился. Он только
что воротился и даже к себе не успел зайти, так что и шляпу еще держал в
руках. Лицо его было озабоченное и с особенным, необыкновенным оттенком
собственного достоинства. Князь пригласил его садиться.
- Вы меня два раза спрашивали? Вы, может быть, все беспокоитесь насчет
вчерашнего...
- Насчет этого вчерашнего мальчика, предполагаете вы, князь? О, нет-с;
вчера мои мысли были в беспорядке... но сегодня я уже не предполагаю
контрекарировать хотя бы в чем-нибудь ваши предположения.
- Контрека... как вы сказали?
- Я сказал: контрекарировать; слово французское, как и множество других
слов, вошедших в состав русского языка; но особенно не стою за него.
- Что это вы сегодня, Лебедев, такой важный и чинный и говорите как по
складам, - усмехнулся князь.
- Николай Ардалионович! - чуть не умиленным голосом обратился Лебедев к
Коле: - имея сообщить князю о деле, касающемся собственно...
- Ну да, разумеется, разумеется, не мое дело! До свидания, князь! -
тотчас же удалился Коля.
- Люблю ребенка за понятливость, - произнес Лебедев, смотря ему вслед,
- мальчик прыткий, хотя и назойливый. Чрезвычайное несчастие испытал я,
многоуважаемый князь