дра и
Аделаида усмехнулись и пошептались о чем-то промеж собой. Лизавета
Прокофьевна строго на них поглядела.
- Мы только тому, maman, - засмеялась Аделаида, - что князь так чудесно
раскланялся: иной раз совсем мешок, а тут вдруг как... как Евгений Павлыч.
- Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер, -
сентенциозно заключила Лизавета Прокофьевна и прошла к себе на верх, даже и
не поглядев на Аглаю.
Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на
террасе Веру Лукьяновну и служанку. Они вместе прибирали и подметали после
вчерашнего беспорядка.
- Слава богу, успели покончить до приходу! - радостно сказала Вера.
- Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы
заснул.
- Здесь на террасе, как вчера? Хорошо. Я скажу всем, чтобы вас не
будили. Папаша ушел куда-то.
Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и
озабоченно подошла к князю.
- Князь, пожалейте этого... несчастного; не прогоняйте его сегодня.
- Ни за что не прогоню; как он сам хочет.
- Он ничего теперь не сделает и... не будьте с ним строги.
- О, нет, зачем же?
- И... не смейтесь над ним; вот это самое главное.
- О, отнюдь нет!
- Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, - закраснелась
Вера. - А хоть вы и устали, - засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, -
а у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.
- Неужто счастливые? - с живостью спросил князь, и радостно рассмеялся.
Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то
сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла
из комнаты.
"Какая... славная..." подумал князь, и тотчас забыл о ней. Он зашел в
угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и
просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман
руку и вынул три письма.
Но опять отворилась дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что
пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту.
- Ну, происшествие! - сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо
подходя к предмету, как и все ему подобные. - Как вы теперь смотрите на
Ипполита? Без уважения?
- Почему же... но, Коля, я устал... При том же об этом слишком грустно
опять начинать... Что он, однако?
- Спит и еще два часа проспит. Понимаю; вы дома не спали, ходили в
парке... конечно, волнение... еще бы!
- Почему вы знаете, что я ходил в парке и дома не спал?
- Вера сейчас говорила. Уговаривала не входить; я не утерпел, на
минутку. Я эти два часа продежурил у постели; теперь Костю Лебедева посадил
на очередь. Бурдовский отправился. Так ложитесь же, князь; спокойной... ну,
спокойного дня! Только, знаете, я поражен!
- Конечно... все это...
- Нет, князь, нет; я поражен "Исповедью". Главное тем местом, где он
говорит о провидении и о будущей жизни. Там есть одна ги-гант-ская мысль!
Князь ласково посмотрел на Колю, который, конечно, затем и зашел, чтобы
поскорей поговорить про гигантскую мысль.
- Но главное, главное не в одной мысли, а во всей обстановке! Напиши
это Вольтер, Руссо, Прудон, я прочту, замечу, но не поражусь до такой
степени. Но человек, который знает наверно, что ему остается десять минут, и
говорит так, - ведь это гордо! Ведь это высшая
Аделаида усмехнулись и пошептались о чем-то промеж собой. Лизавета
Прокофьевна строго на них поглядела.
- Мы только тому, maman, - засмеялась Аделаида, - что князь так чудесно
раскланялся: иной раз совсем мешок, а тут вдруг как... как Евгений Павлыч.
- Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер, -
сентенциозно заключила Лизавета Прокофьевна и прошла к себе на верх, даже и
не поглядев на Аглаю.
Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на
террасе Веру Лукьяновну и служанку. Они вместе прибирали и подметали после
вчерашнего беспорядка.
- Слава богу, успели покончить до приходу! - радостно сказала Вера.
- Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы
заснул.
- Здесь на террасе, как вчера? Хорошо. Я скажу всем, чтобы вас не
будили. Папаша ушел куда-то.
Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и
озабоченно подошла к князю.
- Князь, пожалейте этого... несчастного; не прогоняйте его сегодня.
- Ни за что не прогоню; как он сам хочет.
- Он ничего теперь не сделает и... не будьте с ним строги.
- О, нет, зачем же?
- И... не смейтесь над ним; вот это самое главное.
- О, отнюдь нет!
- Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, - закраснелась
Вера. - А хоть вы и устали, - засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, -
а у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.
- Неужто счастливые? - с живостью спросил князь, и радостно рассмеялся.
Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то
сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла
из комнаты.
"Какая... славная..." подумал князь, и тотчас забыл о ней. Он зашел в
угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и
просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман
руку и вынул три письма.
Но опять отворилась дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что
пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту.
- Ну, происшествие! - сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо
подходя к предмету, как и все ему подобные. - Как вы теперь смотрите на
Ипполита? Без уважения?
- Почему же... но, Коля, я устал... При том же об этом слишком грустно
опять начинать... Что он, однако?
- Спит и еще два часа проспит. Понимаю; вы дома не спали, ходили в
парке... конечно, волнение... еще бы!
- Почему вы знаете, что я ходил в парке и дома не спал?
- Вера сейчас говорила. Уговаривала не входить; я не утерпел, на
минутку. Я эти два часа продежурил у постели; теперь Костю Лебедева посадил
на очередь. Бурдовский отправился. Так ложитесь же, князь; спокойной... ну,
спокойного дня! Только, знаете, я поражен!
- Конечно... все это...
- Нет, князь, нет; я поражен "Исповедью". Главное тем местом, где он
говорит о провидении и о будущей жизни. Там есть одна ги-гант-ская мысль!
Князь ласково посмотрел на Колю, который, конечно, затем и зашел, чтобы
поскорей поговорить про гигантскую мысль.
- Но главное, главное не в одной мысли, а во всей обстановке! Напиши
это Вольтер, Руссо, Прудон, я прочту, замечу, но не поражусь до такой
степени. Но человек, который знает наверно, что ему остается десять минут, и
говорит так, - ведь это гордо! Ведь это высшая