ы смеетесь над формой его, по
примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же
изобретенными; ибо нечистый дух есть великий и грозный дух, а не с копытами
и с рогами, вами ему изобретенными. Но не в нем теперь дело!..
- Почему вы знаете, что не в нем теперь дело? - крикнул вдруг Ипполит и
захохотал как будто в припадке.
- Мысль ловкая и намекающая! - похвалил Лебедев: - но опять-таки дело
не в том, а вопрос у нас в том, что не ослабели ли "источники жизни" с
усилением...
- Железных-то дорог? - крикнул Коля.
- Не железных путей сообщения, молодой, но азартный подросток, а всего
того направления, которому железные дороги могут послужить, так сказать,
картиной, выражением художественным. Спешат, гремят, стучат и торопятся для
счастия, говорят, человечества! "Слишком шумно и промышленно становится в
человечестве, мало спокойствия духовного", жалуется один удалившийся
мыслитель. "Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству,
может быть, лучше спокойствия духовного", отвечает тому победительно другой,
разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием. Не верю
я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги,
подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку,
могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть
человечества, что уже и было...
- Это телеги-то могут прехладнокровно исключить? - подхватил кто-то.
- Что уже и было, - подтвердил Лебедев, не удостоивая вниманием
вопроса, - уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с
шатостию нравственных оснований есть людоед человечества, не говоря о его
тщеславии; ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных
друзей человечества, и он тотчас же готов зажечь мир с четырех концов из
мелкого мщения, - впрочем, также точно как и всякий из нас, говоря по
справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и
дров принесу, а сам прочь убегу. Но не в том опять дело!
- Да в чем же наконец?
- Надоел!
- Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости
рассказать анекдот из прошедших веков. В наше время, в нашем отечестве,
которое, надеюсь, вы любите одинаково со мной, господа, ибо я, с своей
стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою...
- Дальше! Дальше!
- В нашем отечестве, равно как и в Европе, всеобщие, повсеместные и
ужасные голода посещают человечество, по возможному исчислению и сколько
запомнить могу, не чаще теперь как один раз в четверть столетия, другими
словами, однажды в каждое двадцатипятилетие. Не спорю за точную цифру, но
весьма редко, сравнительно.
- С чем сравнительно?
- С двенадцатым столетием и с соседними ему столетиями с той и с другой
стороны. Ибо тогда, как пишут и утверждают писатели, всеобщие голода в
человечестве посещали его в два года раз или, по крайней мере, в три года
раз, так что при таком положении вещей человек прибегал даже к антропофагии,
хотя и сохраняя секрет. Один из таких тунеядцев, приближаясь к старости,
объявил сам собою и без всякого принуждения, что он в продолжение долгой и
скудной жизни своей умертвил и съел лично и в глубочайшем секрете шестьдесят
монахов и несколько светских младенцев, - штук шесть, но не более, то-есть
нео
примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же
изобретенными; ибо нечистый дух есть великий и грозный дух, а не с копытами
и с рогами, вами ему изобретенными. Но не в нем теперь дело!..
- Почему вы знаете, что не в нем теперь дело? - крикнул вдруг Ипполит и
захохотал как будто в припадке.
- Мысль ловкая и намекающая! - похвалил Лебедев: - но опять-таки дело
не в том, а вопрос у нас в том, что не ослабели ли "источники жизни" с
усилением...
- Железных-то дорог? - крикнул Коля.
- Не железных путей сообщения, молодой, но азартный подросток, а всего
того направления, которому железные дороги могут послужить, так сказать,
картиной, выражением художественным. Спешат, гремят, стучат и торопятся для
счастия, говорят, человечества! "Слишком шумно и промышленно становится в
человечестве, мало спокойствия духовного", жалуется один удалившийся
мыслитель. "Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству,
может быть, лучше спокойствия духовного", отвечает тому победительно другой,
разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием. Не верю
я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги,
подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку,
могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть
человечества, что уже и было...
- Это телеги-то могут прехладнокровно исключить? - подхватил кто-то.
- Что уже и было, - подтвердил Лебедев, не удостоивая вниманием
вопроса, - уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с
шатостию нравственных оснований есть людоед человечества, не говоря о его
тщеславии; ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных
друзей человечества, и он тотчас же готов зажечь мир с четырех концов из
мелкого мщения, - впрочем, также точно как и всякий из нас, говоря по
справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и
дров принесу, а сам прочь убегу. Но не в том опять дело!
- Да в чем же наконец?
- Надоел!
- Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости
рассказать анекдот из прошедших веков. В наше время, в нашем отечестве,
которое, надеюсь, вы любите одинаково со мной, господа, ибо я, с своей
стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою...
- Дальше! Дальше!
- В нашем отечестве, равно как и в Европе, всеобщие, повсеместные и
ужасные голода посещают человечество, по возможному исчислению и сколько
запомнить могу, не чаще теперь как один раз в четверть столетия, другими
словами, однажды в каждое двадцатипятилетие. Не спорю за точную цифру, но
весьма редко, сравнительно.
- С чем сравнительно?
- С двенадцатым столетием и с соседними ему столетиями с той и с другой
стороны. Ибо тогда, как пишут и утверждают писатели, всеобщие голода в
человечестве посещали его в два года раз или, по крайней мере, в три года
раз, так что при таком положении вещей человек прибегал даже к антропофагии,
хотя и сохраняя секрет. Один из таких тунеядцев, приближаясь к старости,
объявил сам собою и без всякого принуждения, что он в продолжение долгой и
скудной жизни своей умертвил и съел лично и в глубочайшем секрете шестьдесят
монахов и несколько светских младенцев, - штук шесть, но не более, то-есть
нео