о духовенство, по крайней
мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем все остальное
тогдашнее человечество. И, может быть, по крайней мере, в шестьдесят раз
было жирнее всего остального человечества...
- Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! - хохотали кругом.
- Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? - продолжал
спрашивать князь. (Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием
всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон
его, среди общего тона всей компании, невольно становился комическим еще
немного, и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого.)
- Разве вы не видите, князь, что это помешанный? - нагнулся к нему
Евгений Павлович. - Мне давеча сказали здесь, что он помешался на
адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать. Я жду славной
пародии.
- Я веду к громадному выводу, - гремел между тем Лебедев. - Но разберем
прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника. Мы видим,
что преступник или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность
найти другое съедобное, несколько раз, в продолжение любопытной карьеры свой
обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство. Мы видим
это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть
младенцев, сравнительно, цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом
отношении. Видно, что мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой -
человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтоб уменьшить по
возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую
на пищу светскую. Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы
только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком
ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать? (Я беру половину,
половину на половину.) Но если это была только проба, из одного отчаяния
пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть
становится слишком понятною; ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям
совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными. И
во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то-есть не крупен, так что
за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое, впятеро
большая цифра нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной
стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так
количеством. Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце
преступника двенадцатого столетия. Что же касается до меня, человека
столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе, о чем вас и
уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам,
генерал, уж и совсем неприлично. Во-вторых, младенец, по моему личному
мнению, непитателен, может быть, даже слишком сладок и приторен, так что, не
удовлетворяя потребности, оставляет одни угрызения совести. Теперь
заключение, финал, господа, финал, в котором заключается разгадка одного из
величайших вопросов тогдашнего и нашего времени! Преступник кончает тем, что
идет и доносит на себя духовенству и предает себя в руки правительству.
Спрашивается, какие муки ожидали его по тогдашнему времени, какие колеса,
костры и огни? Кто же толкал его идти доносить на себя? Почему не просто
ос
мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем все остальное
тогдашнее человечество. И, может быть, по крайней мере, в шестьдесят раз
было жирнее всего остального человечества...
- Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! - хохотали кругом.
- Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? - продолжал
спрашивать князь. (Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием
всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон
его, среди общего тона всей компании, невольно становился комическим еще
немного, и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого.)
- Разве вы не видите, князь, что это помешанный? - нагнулся к нему
Евгений Павлович. - Мне давеча сказали здесь, что он помешался на
адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать. Я жду славной
пародии.
- Я веду к громадному выводу, - гремел между тем Лебедев. - Но разберем
прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника. Мы видим,
что преступник или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность
найти другое съедобное, несколько раз, в продолжение любопытной карьеры свой
обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство. Мы видим
это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть
младенцев, сравнительно, цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом
отношении. Видно, что мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой -
человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтоб уменьшить по
возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую
на пищу светскую. Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы
только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком
ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать? (Я беру половину,
половину на половину.) Но если это была только проба, из одного отчаяния
пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть
становится слишком понятною; ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям
совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными. И
во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то-есть не крупен, так что
за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое, впятеро
большая цифра нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной
стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так
количеством. Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце
преступника двенадцатого столетия. Что же касается до меня, человека
столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе, о чем вас и
уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам,
генерал, уж и совсем неприлично. Во-вторых, младенец, по моему личному
мнению, непитателен, может быть, даже слишком сладок и приторен, так что, не
удовлетворяя потребности, оставляет одни угрызения совести. Теперь
заключение, финал, господа, финал, в котором заключается разгадка одного из
величайших вопросов тогдашнего и нашего времени! Преступник кончает тем, что
идет и доносит на себя духовенству и предает себя в руки правительству.
Спрашивается, какие муки ожидали его по тогдашнему времени, какие колеса,
костры и огни? Кто же толкал его идти доносить на себя? Почему не просто
ос