б этом еще недавнем времени. В самом лице этой женщины всегда было для него
что-то мучительное: князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение
ощущением бесконечной жалости, и это была правда: лицо это еще с портрета
вызывало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания
и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца, не
оставило и теперь. О, нет, даже было еще сильнее. Но тем, что он говорил
Рогожину, князь остался недоволен; и только теперь, в это мгновение ее
внезапного появления, он понял, может быть, непосредственным ощущением, чего
недоставало в его словах Рогожину. Недоставало слов, которые могли бы
выразить ужас; да, ужас! Он теперь, в эту минуту, вполне ощущал его; он был
уверен, был вполне убежден, по своим особым причинам, что эта женщина -
помешанная. Если бы, любя женщину более всего на свете, или предвкушая
возможность такой любви, вдруг увидеть ее на цепи, за железною решеткой, под
палкой смотрителя, - то такое впечатление было бы несколько сходно с тем,
что ощутил теперь князь.
- Что с вами? - быстро прошептала Аглая, оглядываясь на него и наивно
дергая его за руку.
Он повернул к ней голову, поглядел на нее, взглянул в ее черные,
непонятно для него сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться ей,
но вдруг, точно мгновенно забыв ее, опять отвел глаза направо и опять стал
следить за своим чрезвычайным видением. Настасья Филипповна проходила в эту
минуту мимо самых стульев барышень. Евгений Павлович продолжал рассказывать
что-то, должно быть, очень смешное и интересное, Александре Ивановне,
говорил быстро и одушевленно. Князь помнил, что Аглая вдруг произнесла
полушепотом: "Какая..."
Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не
прибавила ничего более, но этого было уже довольно. Настасья Филипповна,
проходившая как бы не примечая никого в особенности, вдруг обернулась в их
сторону и как будто только теперь приметила Евгения Павловича.
- Б-ба! Да ведь вот он! - воскликнула она, вдруг останавливаясь: - то
ни с какими курьерами не отыщешь, то как нарочно там сидит, где и не
вообразишь... Я ведь думала, что ты там... у дяди!
Евгений Павлович вспыхнул, бешено посмотрел на Настасью Филипповну, но
поскорей опять от нее отвернулся.
- Что?! Разве не знаешь? Он еще не знает, представьте себе!
Застрелился! Давеча утром дядя твой застрелился! Мне еще давеча в два часа
сказывали; да уж полгорода теперь знает; трехсот пятидесяти тысяч казенных
нет, говорят, а другие говорят: пятисот. А я-то все рассчитывала, что он
тебе еще наследство оставит; все просвистал. Развратнейший был старикашка...
Ну, прощай, bonne chance! Так неужели не съездишь? То-то ты в отставку
заблаговременно вышел, хитрец! Да вздор, знал, знал заране: может, вчера еще
знал...
Хотя в наглом приставании, в афишевании знакомства и короткости,
которых не было, заключалась непременно цель, и в этом уже не могло быть
теперь никакого сомнения, - но Евгений Павлович думал сначала отделаться
как-нибудь так, и во что бы ни стало не заметить обидчицы. Но слова Настасьи
Филипповны ударили в него как громом; услыхав о смерти дяди, он побледнел
как платок, и повернулся к вестовщице. В эту минуту Лизавета Прокофьевна
быстро поднялась с места, подняла всех за собой и чуть не побежала от
что-то мучительное: князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение
ощущением бесконечной жалости, и это была правда: лицо это еще с портрета
вызывало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания
и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца, не
оставило и теперь. О, нет, даже было еще сильнее. Но тем, что он говорил
Рогожину, князь остался недоволен; и только теперь, в это мгновение ее
внезапного появления, он понял, может быть, непосредственным ощущением, чего
недоставало в его словах Рогожину. Недоставало слов, которые могли бы
выразить ужас; да, ужас! Он теперь, в эту минуту, вполне ощущал его; он был
уверен, был вполне убежден, по своим особым причинам, что эта женщина -
помешанная. Если бы, любя женщину более всего на свете, или предвкушая
возможность такой любви, вдруг увидеть ее на цепи, за железною решеткой, под
палкой смотрителя, - то такое впечатление было бы несколько сходно с тем,
что ощутил теперь князь.
- Что с вами? - быстро прошептала Аглая, оглядываясь на него и наивно
дергая его за руку.
Он повернул к ней голову, поглядел на нее, взглянул в ее черные,
непонятно для него сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться ей,
но вдруг, точно мгновенно забыв ее, опять отвел глаза направо и опять стал
следить за своим чрезвычайным видением. Настасья Филипповна проходила в эту
минуту мимо самых стульев барышень. Евгений Павлович продолжал рассказывать
что-то, должно быть, очень смешное и интересное, Александре Ивановне,
говорил быстро и одушевленно. Князь помнил, что Аглая вдруг произнесла
полушепотом: "Какая..."
Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не
прибавила ничего более, но этого было уже довольно. Настасья Филипповна,
проходившая как бы не примечая никого в особенности, вдруг обернулась в их
сторону и как будто только теперь приметила Евгения Павловича.
- Б-ба! Да ведь вот он! - воскликнула она, вдруг останавливаясь: - то
ни с какими курьерами не отыщешь, то как нарочно там сидит, где и не
вообразишь... Я ведь думала, что ты там... у дяди!
Евгений Павлович вспыхнул, бешено посмотрел на Настасью Филипповну, но
поскорей опять от нее отвернулся.
- Что?! Разве не знаешь? Он еще не знает, представьте себе!
Застрелился! Давеча утром дядя твой застрелился! Мне еще давеча в два часа
сказывали; да уж полгорода теперь знает; трехсот пятидесяти тысяч казенных
нет, говорят, а другие говорят: пятисот. А я-то все рассчитывала, что он
тебе еще наследство оставит; все просвистал. Развратнейший был старикашка...
Ну, прощай, bonne chance! Так неужели не съездишь? То-то ты в отставку
заблаговременно вышел, хитрец! Да вздор, знал, знал заране: может, вчера еще
знал...
Хотя в наглом приставании, в афишевании знакомства и короткости,
которых не было, заключалась непременно цель, и в этом уже не могло быть
теперь никакого сомнения, - но Евгений Павлович думал сначала отделаться
как-нибудь так, и во что бы ни стало не заметить обидчицы. Но слова Настасьи
Филипповны ударили в него как громом; услыхав о смерти дяди, он побледнел
как платок, и повернулся к вестовщице. В эту минуту Лизавета Прокофьевна
быстро поднялась с места, подняла всех за собой и чуть не побежала от