уку, но не говорите со мной ни слова. Я хочу одна думать
про себя...
Предупреждение во всяком случае напрасное: князь наверно не выговорил
бы ни одного слова во всю дорогу и без приказания. Сердце его застучало
ужасно, когда он выслушал о скамейке. Чрез минуту он одумался и со стыдом
прогнал свою нелепую мысль.
В Павловском воксале по будням, как известно и как все, по крайней
мере, утверждают, публика собирается "избраннее" чем по воскресеньям и по
праздникам, когда наезжают "всякие люди" из города. Туалеты не праздничные,
но изящные. На музыку сходиться принято. Оркестр, может быть, действительно
лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые. Приличие и чинность
чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже
интимности. Знакомые, все дачники, сходятся оглядывать друг друга. Многие
исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть
и такие, которые ходят для одной музыки. Скандалы необыкновенно редки, хотя
однако же бывают даже и в будни. Но без этого ведь невозможно.
На этот раз вечер был прелестный, да и публики было довольно. Все места
около игравшего оркестра были заняты. Наша компания уселась на стульях
несколько в стороне, близ самого левого выхода из воксала. Толпа, музыка
несколько оживили Лизавету Прокофьевну и развлекли барышень; они успели
переглянуться кое с кем из знакомых и издали любезно кивнуть кой-кому
головой; успели оглядеть костюмы, заметить кой-какие странности,
переговорить о них, насмешливо улыбнуться. Евгений Павлович тоже очень часто
раскланивался. На Аглаю и князя, которые все еще были вместе, кое-кто уже
обратили внимание. Скоро к маменьке и к барышням подошли кое-кто из знакомых
молодых людей; двое или трое остались разговаривать; все были приятели с
Евгением Павловичем. Между ними находился один молодой и очень красивый
собой офицер, очень веселый, очень разговорчивый; он поспешил заговорить с
Аглаей и всеми силами старался обратить на себя ее внимание. Аглая была с
ним очень милостива и чрезвычайно смешлива. Евгений Павлович попросил у
князя позволения познакомить его с этим приятелем; князь едва понял, что с
ним хотят делать, но знакомство состоялось, оба раскланялись и подали друг
другу руки. Приятель Евгения Павловича сделал один вопрос, но князь,
кажется, на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя,
что офицер посмотрел на него очень пристально, взглянул потом на Евгения
Павловича, тотчас понял для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть
усмехнулся и обратился опять к Аглае. Один Евгений Павлович заметил, что
Аглая внезапно при этом покраснела.
Князь даже и не замечал того, что другие разговаривают и любезничают с
Аглаей, даже чуть не забывал минутами, что и сам сидит подле нее. Иногда ему
хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось
мрачное, пустынное место, только чтобы быть одному с своими мыслями, и чтобы
никто не знал, где он находится. Или, по крайней мере, быть у себя дома, на
террасе, но так, чтобы никого при этом не было, ни Лебедева, ни детей;
броситься на свой диван, уткнуть лицо в подушку и пролежать таким образом
день, ночь, еще день. Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна
знакомая точка в горах, которую он всегда любил припоминать, и куда он любил
ходить, когда еще жи
про себя...
Предупреждение во всяком случае напрасное: князь наверно не выговорил
бы ни одного слова во всю дорогу и без приказания. Сердце его застучало
ужасно, когда он выслушал о скамейке. Чрез минуту он одумался и со стыдом
прогнал свою нелепую мысль.
В Павловском воксале по будням, как известно и как все, по крайней
мере, утверждают, публика собирается "избраннее" чем по воскресеньям и по
праздникам, когда наезжают "всякие люди" из города. Туалеты не праздничные,
но изящные. На музыку сходиться принято. Оркестр, может быть, действительно
лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые. Приличие и чинность
чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже
интимности. Знакомые, все дачники, сходятся оглядывать друг друга. Многие
исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть
и такие, которые ходят для одной музыки. Скандалы необыкновенно редки, хотя
однако же бывают даже и в будни. Но без этого ведь невозможно.
На этот раз вечер был прелестный, да и публики было довольно. Все места
около игравшего оркестра были заняты. Наша компания уселась на стульях
несколько в стороне, близ самого левого выхода из воксала. Толпа, музыка
несколько оживили Лизавету Прокофьевну и развлекли барышень; они успели
переглянуться кое с кем из знакомых и издали любезно кивнуть кой-кому
головой; успели оглядеть костюмы, заметить кой-какие странности,
переговорить о них, насмешливо улыбнуться. Евгений Павлович тоже очень часто
раскланивался. На Аглаю и князя, которые все еще были вместе, кое-кто уже
обратили внимание. Скоро к маменьке и к барышням подошли кое-кто из знакомых
молодых людей; двое или трое остались разговаривать; все были приятели с
Евгением Павловичем. Между ними находился один молодой и очень красивый
собой офицер, очень веселый, очень разговорчивый; он поспешил заговорить с
Аглаей и всеми силами старался обратить на себя ее внимание. Аглая была с
ним очень милостива и чрезвычайно смешлива. Евгений Павлович попросил у
князя позволения познакомить его с этим приятелем; князь едва понял, что с
ним хотят делать, но знакомство состоялось, оба раскланялись и подали друг
другу руки. Приятель Евгения Павловича сделал один вопрос, но князь,
кажется, на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя,
что офицер посмотрел на него очень пристально, взглянул потом на Евгения
Павловича, тотчас понял для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть
усмехнулся и обратился опять к Аглае. Один Евгений Павлович заметил, что
Аглая внезапно при этом покраснела.
Князь даже и не замечал того, что другие разговаривают и любезничают с
Аглаей, даже чуть не забывал минутами, что и сам сидит подле нее. Иногда ему
хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось
мрачное, пустынное место, только чтобы быть одному с своими мыслями, и чтобы
никто не знал, где он находится. Или, по крайней мере, быть у себя дома, на
террасе, но так, чтобы никого при этом не было, ни Лебедева, ни детей;
броситься на свой диван, уткнуть лицо в подушку и пролежать таким образом
день, ночь, еще день. Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна
знакомая точка в горах, которую он всегда любил припоминать, и куда он любил
ходить, когда еще жи