е захотите ему простить,
так он и без вас помрет... Теперь он для деревьев переехал.
- О, с моей стороны я ему все прощаю: можете ему это передать.
- Это не так надо понимать, - тихо и как бы нехотя ответил князь,
продолжая смотреть в одну точку на полу и не подымая глаз, - надо так, чтоб
и вы согласились принять от него прощение.
- Я-то в чем тут? В чем я пред ним виноват?
- Если не понимаете, так... но вы ведь понимаете; ему хотелось тогда...
всех вас благословить и от вас благословение получить, вот и все...
- Милый князь, - как-то опасливо подхватил поскорее князь Щ.,
переглянувшись кое с кем из присутствовавших, - рай на земле не легко
достается; а вы все-таки несколько на рай рассчитываете; рай вещь трудная,
князь, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу. Перестанемте
лучше, а то мы все опять, пожалуй, сконфузимся, и тогда...
- Пойдемте на музыку, - резко проговорила Лизавета Прокофьевна, сердито
подымаясь с места. За нею встали все.
II.
Князь вдруг подошел к Евгению Павловичу.
- Евгений Павлыч, - сказал он с странною горячностью, схватив его за
руку, - будьте уверены, что я вас считаю за самого благороднейшего и лучшего
человека, несмотря ни на что; будьте в этом уверены...
Евгений Павлович даже отступил на шаг от удивления. Мгновение он
удерживался от нестерпимого припадка смеха; но, приглядевшись ближе, он
заметил, что князь был как бы не в себе, по крайней мере в каком-то
особенном состоянии.
- Бьюсь об заклад, - вскричал он, - что вы, князь, хотели совсем не то
сказать и, может быть, совсем и не мне... Но что с вами? Не дурно ли вам?
- Может быть, очень может быть, и вы очень тонко заметили, что, может
быть, я не к вам хотел подойти.
Сказав это, он как-то странно и даже смешно улыбнулся, но вдруг, как бы
разгорячившись, воскликнул:
- Не напоминайте мне про мой поступок три дня назад! Мне очень стыдно
было эти три дня... Я знаю, что я виноват...
- Да... да что же вы такого ужасного сделали?
- Я вижу, что вам, может быть, за меня всех стыднее, Евгений Павлович;
вы краснеете, это черта прекрасного сердца. Я сейчас уйду, будьте уверены.
- Да что это он? Припадки что ли у него так начинаются? - испуганно
обратилась Лизавета Прокофьевна к Коле.
- Не обращайте внимания, Лизавета Прокофьевна, у меня не припадок; я
сейчас уйду. Я знаю, что я... обижен природой. Я был двадцать четыре года
болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения. Примите же как от
больного и теперь. Я сейчас уйду, сейчас, будьте уверены. Я не краснею, -
потому что ведь от этого странно же краснеть, не правда ли? - но в обществе
я лишний... Я не от самолюбия... Я в эти три дня передумал и решил, что я
вас искренно и благородно должен уведомить при первом случае. Есть такие
идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что
я непременно всех насмешу; князь Щ. про это самое мне сейчас напомнил... У
меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не
соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей. И потому я не имею
права... к тому же я мнителен, я... я убежден, что в этом доме меня не могут
обидеть и любят меня более, чем я стою, но я знаю и ведь наверно знаю), что
после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться,
так что нельзя не смеят
так он и без вас помрет... Теперь он для деревьев переехал.
- О, с моей стороны я ему все прощаю: можете ему это передать.
- Это не так надо понимать, - тихо и как бы нехотя ответил князь,
продолжая смотреть в одну точку на полу и не подымая глаз, - надо так, чтоб
и вы согласились принять от него прощение.
- Я-то в чем тут? В чем я пред ним виноват?
- Если не понимаете, так... но вы ведь понимаете; ему хотелось тогда...
всех вас благословить и от вас благословение получить, вот и все...
- Милый князь, - как-то опасливо подхватил поскорее князь Щ.,
переглянувшись кое с кем из присутствовавших, - рай на земле не легко
достается; а вы все-таки несколько на рай рассчитываете; рай вещь трудная,
князь, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу. Перестанемте
лучше, а то мы все опять, пожалуй, сконфузимся, и тогда...
- Пойдемте на музыку, - резко проговорила Лизавета Прокофьевна, сердито
подымаясь с места. За нею встали все.
II.
Князь вдруг подошел к Евгению Павловичу.
- Евгений Павлыч, - сказал он с странною горячностью, схватив его за
руку, - будьте уверены, что я вас считаю за самого благороднейшего и лучшего
человека, несмотря ни на что; будьте в этом уверены...
Евгений Павлович даже отступил на шаг от удивления. Мгновение он
удерживался от нестерпимого припадка смеха; но, приглядевшись ближе, он
заметил, что князь был как бы не в себе, по крайней мере в каком-то
особенном состоянии.
- Бьюсь об заклад, - вскричал он, - что вы, князь, хотели совсем не то
сказать и, может быть, совсем и не мне... Но что с вами? Не дурно ли вам?
- Может быть, очень может быть, и вы очень тонко заметили, что, может
быть, я не к вам хотел подойти.
Сказав это, он как-то странно и даже смешно улыбнулся, но вдруг, как бы
разгорячившись, воскликнул:
- Не напоминайте мне про мой поступок три дня назад! Мне очень стыдно
было эти три дня... Я знаю, что я виноват...
- Да... да что же вы такого ужасного сделали?
- Я вижу, что вам, может быть, за меня всех стыднее, Евгений Павлович;
вы краснеете, это черта прекрасного сердца. Я сейчас уйду, будьте уверены.
- Да что это он? Припадки что ли у него так начинаются? - испуганно
обратилась Лизавета Прокофьевна к Коле.
- Не обращайте внимания, Лизавета Прокофьевна, у меня не припадок; я
сейчас уйду. Я знаю, что я... обижен природой. Я был двадцать четыре года
болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения. Примите же как от
больного и теперь. Я сейчас уйду, сейчас, будьте уверены. Я не краснею, -
потому что ведь от этого странно же краснеть, не правда ли? - но в обществе
я лишний... Я не от самолюбия... Я в эти три дня передумал и решил, что я
вас искренно и благородно должен уведомить при первом случае. Есть такие
идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что
я непременно всех насмешу; князь Щ. про это самое мне сейчас напомнил... У
меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не
соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей. И потому я не имею
права... к тому же я мнителен, я... я убежден, что в этом доме меня не могут
обидеть и любят меня более, чем я стою, но я знаю и ведь наверно знаю), что
после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться,
так что нельзя не смеят