утка твоя слишком уже износилась.
- Как вы думаете, князь? - не дослушал Евгений Павлович, поймав на себе
любопытный и серьезный взгляд князя Льва Николаевича. - Как вам кажется:
частный это случай, или общий? Я, признаюсь, для вас и выдумал этот вопрос.
- Нет, не частный, - тихо, но твердо проговорил князь.
- Помилуйте, Лев Николаевич, - с некоторою досадой вскричал князь Щ., -
разве вы не видите, что он вас ловит; он решительно смеется и именно вас
предположил поймать на зубок.
- Я думал, что Евгений Павлыч говорил серьезно, - покраснел князь и
потупил глаза.
- Милый князь, - продолжал князь Щ., - да вспомните, о чем мы с вами
говорили один раз, месяца три тому назад; мы именно говорили о том, что в
наших молодых новооткрытых судах можно указать уже на столько замечательных
и талантливых защитников! А сколько в высшей степени замечательных решений
присяжных? Как вы сами радовались, и как я на вашу радость тогда
радовался... мы говорили, что гордиться можем... А эта неловкая защита, этот
странный аргумент, конечно, случайность, единица между тысячами.
Князь Лев Николаевич подумал, но с самым убежденным видом, хотя тихо и
даже как будто робко выговаривая, ответил:
- Я только хотел сказать, что искажение идей и понятий (как выразился
Евгений Павлыч) встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем
частный случай, к несчастию. И до того, что если б это искажение не было
таким общим случаем, то, может быть, не было бы и таких невозможных
преступлений, как эти...
- Невозможных преступлений? Но уверяю же вас, что точно такие же
преступления и, может быть, еще ужаснее, и прежде бывали, и всегда были, и
не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут повторяться.
Разница в том, что у нас прежде было меньше гласности, а теперь стали вслух
говорить и даже писать о них, потому-то и кажется, что эти преступники
теперь только и появились. Вот в чем ваша ошибка, чрезвычайно наивная
ошибка, князь, уверяю вас, - насмешливо улыбнулся князь Щ.
- Я сам знаю, что преступлений и прежде было очень много, и таких же
ужасных; я еще недавно в острогах был, и с некоторыми преступниками и
подсудимыми мне удалось познакомиться. Есть даже страшнее преступники, чем
этот, убившие по десяти человек, совсем не раскаиваясь. Но я вот что заметил
при этом: что самый закоренелый и нераскаянный убийца все-таки знает, что он
преступник, то-есть по совести считает, что он не хорошо поступил, хоть и
безо всякого раскаяния. И таков всякий из них; а эти ведь, о которых Евгений
Павлыч заговорил, не хотят себя даже считать преступниками и думают про
себя, что право имели и... даже хорошо поступили, то-есть почти ведь так.
Вот в этом-то и состоит, по-моему, ужасная разница. И заметьте, все это
молодежь, то-есть именно такой возраст, в котором всего легче и беззащитнее
можно подпасть под извращение идей.
Князь Щ. уже не смеялся и с недоумением выслушал князя. Александра
Ивановна, давно уже хотевшая что-то заметить, замолчала, точно какая-то
особенная мысль остановила ее. Евгений же Павлович смотрел на князя в
решительном удивлении и на этот раз уже безо всякой усмешки.
- Да вы что так на него удивляетесь, государь мой, - неожиданно
вступилась Лизавета Прокофьевна, - что он, глупее вас что ли, что не мог
по-вашему рассудить?
- Как вы думаете, князь? - не дослушал Евгений Павлович, поймав на себе
любопытный и серьезный взгляд князя Льва Николаевича. - Как вам кажется:
частный это случай, или общий? Я, признаюсь, для вас и выдумал этот вопрос.
- Нет, не частный, - тихо, но твердо проговорил князь.
- Помилуйте, Лев Николаевич, - с некоторою досадой вскричал князь Щ., -
разве вы не видите, что он вас ловит; он решительно смеется и именно вас
предположил поймать на зубок.
- Я думал, что Евгений Павлыч говорил серьезно, - покраснел князь и
потупил глаза.
- Милый князь, - продолжал князь Щ., - да вспомните, о чем мы с вами
говорили один раз, месяца три тому назад; мы именно говорили о том, что в
наших молодых новооткрытых судах можно указать уже на столько замечательных
и талантливых защитников! А сколько в высшей степени замечательных решений
присяжных? Как вы сами радовались, и как я на вашу радость тогда
радовался... мы говорили, что гордиться можем... А эта неловкая защита, этот
странный аргумент, конечно, случайность, единица между тысячами.
Князь Лев Николаевич подумал, но с самым убежденным видом, хотя тихо и
даже как будто робко выговаривая, ответил:
- Я только хотел сказать, что искажение идей и понятий (как выразился
Евгений Павлыч) встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем
частный случай, к несчастию. И до того, что если б это искажение не было
таким общим случаем, то, может быть, не было бы и таких невозможных
преступлений, как эти...
- Невозможных преступлений? Но уверяю же вас, что точно такие же
преступления и, может быть, еще ужаснее, и прежде бывали, и всегда были, и
не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут повторяться.
Разница в том, что у нас прежде было меньше гласности, а теперь стали вслух
говорить и даже писать о них, потому-то и кажется, что эти преступники
теперь только и появились. Вот в чем ваша ошибка, чрезвычайно наивная
ошибка, князь, уверяю вас, - насмешливо улыбнулся князь Щ.
- Я сам знаю, что преступлений и прежде было очень много, и таких же
ужасных; я еще недавно в острогах был, и с некоторыми преступниками и
подсудимыми мне удалось познакомиться. Есть даже страшнее преступники, чем
этот, убившие по десяти человек, совсем не раскаиваясь. Но я вот что заметил
при этом: что самый закоренелый и нераскаянный убийца все-таки знает, что он
преступник, то-есть по совести считает, что он не хорошо поступил, хоть и
безо всякого раскаяния. И таков всякий из них; а эти ведь, о которых Евгений
Павлыч заговорил, не хотят себя даже считать преступниками и думают про
себя, что право имели и... даже хорошо поступили, то-есть почти ведь так.
Вот в этом-то и состоит, по-моему, ужасная разница. И заметьте, все это
молодежь, то-есть именно такой возраст, в котором всего легче и беззащитнее
можно подпасть под извращение идей.
Князь Щ. уже не смеялся и с недоумением выслушал князя. Александра
Ивановна, давно уже хотевшая что-то заметить, замолчала, точно какая-то
особенная мысль остановила ее. Евгений же Павлович смотрел на князя в
решительном удивлении и на этот раз уже безо всякой усмешки.
- Да вы что так на него удивляетесь, государь мой, - неожиданно
вступилась Лизавета Прокофьевна, - что он, глупее вас что ли, что не мог
по-вашему рассудить?