ествовать, как и самый благонравный
консерватизм; но я на русский либерализм нападаю, и опять-таки повторяю, что
за то собственно и нападаю на него, что русский либерал не есть русский
либерал, а есть не русский либерал. Дайте мне русского либерала, и я его
сейчас же при вас поцелую.
- Если только он захочет вас целовать, - сказала Александра Ивановна,
бывшая в необыкновенном возбуждении. Даже щеки ее разрумянились более
обыкновенного.
"Ведь вот, - подумала про себя Лизавета Прокофьевна, - то спит да ест,
не растолкаешь, а то вдруг подымется раз в год и заговорит так, что только
руки на нее разведешь".
Князь заметил мельком, что Александре Ивановне, кажется, очень не
нравится, что Евгений Павлович говорит слишком весело, говорит на серьезную
тему и как будто горячится, а в то же время как будто и шутит.
- Я утверждал сейчас, только что пред вашим приходом, князь, -
продолжал Евгений Павлович, - что у нас до сих пор либералы были только из
двух слоев, прежнего помещичьего (упраздненного) и семинарского. А так как
оба сословия обратились наконец в совершенные касты, в нечто совершенно от
нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколению, то,
стало быть, и все то, что они делали и делают, было совершенно не
национальное...
- Как? Стало быть, все что сделано - все не русское? - возразил князь
Щ.
- Не национальное; хоть и по-русски, но не национальное; и либералы у
нас не русские, и консерваторы не русские, все... И будьте уверены, что
нация ничего не признает из того, что сделано помещиками и семинаристами, ни
теперь, ни после...
- Вот это хорошо! Как можете вы утверждать такой парадокс, если только
это серьезно? Я не могу допустить таких выходок насчет русского помещика; вы
сами русский помещик, - горячо возражал князь Щ.
- Да ведь я и не в том смысле о русском помещике говорю, как вы
принимаете. Сословие почтенное, хоть по тому уж одному, что я к нему
принадлежу; особенно теперь, когда оно перестало существовать...
- Неужели и в литературе ничего не было национального? - перебила
Александра Ивановна.
- Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не
русская, кроме разве Ломоносова, Пушкина и Гоголя.
- Во-первых, это не мало, а во-вторых, один из народа, а другие два -
помещики, - засмеялась Аделаида.
- Точно так, но не торжествуйте. Так как этим только троим до сих пор
из всех русских писателей удалось сказать каждому нечто действительно свое,
свое собственное, ни у кого не заимствованное, то тем самым эти трое и стали
тотчас национальными. Кто из русских людей скажет, напишет или сделает
что-нибудь свое, свое неотъемлемое и незаимствованное, тот неминуемо
становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил. Это для меня
аксиома. Но мы не об литературе начали говорить, мы заговорили о
социалистах, и чрез них разговор пошел; ну, так я утверждаю, что у нас нет
ни одного русского социалиста; нет и не было, потому что все наши социалисты
тоже из помещиков или семинаристов. Все наши отъявленные, афишованные
социалисты, как здешние, так и заграничные, больше ничего как либералы из
помещиков времен крепостного права. Что вы смеетесь? Дайте мне их книги,
дайте мне их учения, их мемуары, и я, не будучи литературным критиком,
берусь написать ва
консерватизм; но я на русский либерализм нападаю, и опять-таки повторяю, что
за то собственно и нападаю на него, что русский либерал не есть русский
либерал, а есть не русский либерал. Дайте мне русского либерала, и я его
сейчас же при вас поцелую.
- Если только он захочет вас целовать, - сказала Александра Ивановна,
бывшая в необыкновенном возбуждении. Даже щеки ее разрумянились более
обыкновенного.
"Ведь вот, - подумала про себя Лизавета Прокофьевна, - то спит да ест,
не растолкаешь, а то вдруг подымется раз в год и заговорит так, что только
руки на нее разведешь".
Князь заметил мельком, что Александре Ивановне, кажется, очень не
нравится, что Евгений Павлович говорит слишком весело, говорит на серьезную
тему и как будто горячится, а в то же время как будто и шутит.
- Я утверждал сейчас, только что пред вашим приходом, князь, -
продолжал Евгений Павлович, - что у нас до сих пор либералы были только из
двух слоев, прежнего помещичьего (упраздненного) и семинарского. А так как
оба сословия обратились наконец в совершенные касты, в нечто совершенно от
нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколению, то,
стало быть, и все то, что они делали и делают, было совершенно не
национальное...
- Как? Стало быть, все что сделано - все не русское? - возразил князь
Щ.
- Не национальное; хоть и по-русски, но не национальное; и либералы у
нас не русские, и консерваторы не русские, все... И будьте уверены, что
нация ничего не признает из того, что сделано помещиками и семинаристами, ни
теперь, ни после...
- Вот это хорошо! Как можете вы утверждать такой парадокс, если только
это серьезно? Я не могу допустить таких выходок насчет русского помещика; вы
сами русский помещик, - горячо возражал князь Щ.
- Да ведь я и не в том смысле о русском помещике говорю, как вы
принимаете. Сословие почтенное, хоть по тому уж одному, что я к нему
принадлежу; особенно теперь, когда оно перестало существовать...
- Неужели и в литературе ничего не было национального? - перебила
Александра Ивановна.
- Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не
русская, кроме разве Ломоносова, Пушкина и Гоголя.
- Во-первых, это не мало, а во-вторых, один из народа, а другие два -
помещики, - засмеялась Аделаида.
- Точно так, но не торжествуйте. Так как этим только троим до сих пор
из всех русских писателей удалось сказать каждому нечто действительно свое,
свое собственное, ни у кого не заимствованное, то тем самым эти трое и стали
тотчас национальными. Кто из русских людей скажет, напишет или сделает
что-нибудь свое, свое неотъемлемое и незаимствованное, тот неминуемо
становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил. Это для меня
аксиома. Но мы не об литературе начали говорить, мы заговорили о
социалистах, и чрез них разговор пошел; ну, так я утверждаю, что у нас нет
ни одного русского социалиста; нет и не было, потому что все наши социалисты
тоже из помещиков или семинаристов. Все наши отъявленные, афишованные
социалисты, как здешние, так и заграничные, больше ничего как либералы из
помещиков времен крепостного права. Что вы смеетесь? Дайте мне их книги,
дайте мне их учения, их мемуары, и я, не будучи литературным критиком,
берусь написать ва