довольстве и без оригинальности", думает каждая мать, закачивая свое дитя. А
наши няньки, закачивая детей, спокон-веку причитывают и припевают: "будешь в
золоте ходить, генеральский чин носить!" Итак, даже у наших нянек чин
генерала считался за предел русского счастья и, стало быть, был самым
популярным национальным идеалом спокойного, прекрасного блаженства. И в
самом деле: посредственно выдержав экзамен и прослужив тридцать пять лет, -
кто мог у нас не сделаться наконец генералом и не скопить известную сумму в
ломбарде? Таким образом, русский человек, почти безо всяких усилий,
достигал, наконец, звания человека дельного и практического. В сущности, не
сделаться генералом мог у нас один только человек оригинальный, другими
словами, беспокойный. Может быть, тут и есть некоторое недоразумение; но
говоря вообще, кажется, это верно, и общество наше было вполне справедливо,
определяя свой идеал человека практического. Тем не менее мы все-таки
наговорили много лишнего; хотели же собственно сказать несколько
пояснительных слов о знакомом нам семействе Епанчиных. Эти люди, или по
крайней мере наиболее рассуждающие члены в этом семействе, постоянно
страдали от одного почти общего их фамильного качества, прямо
противоположного тем добродетелям, о которых мы сейчас рассуждали выше. Не
понимая факта вполне (потому что его трудно понять), они все-таки иногда
подозревали, что у них в семействе как-то все идет не так, как у всех. У
всех гладко, у них шероховато; все катятся по рельсам, - они поминутно
выскакивают из рельсов. Все поминутно и благонравно робеют, а они нет.
Лизавета Прокофьевна, правда, слишком даже пугалась, но все-таки это была не
та благонравная светская робость, по которой они тосковали. Впрочем, может
быть, только одна Лизавета Прокофьевна и тревожилась: девицы были еще
молоды, - хотя народ очень проницательный и иронический, а генерал хоть и
проницал (не без туготы впрочем), но в затруднительных случаях говорил
только: гм! и в конце концов возлагал все упования на Лизавету Прокофьевну.
Стало быть, на ней и лежала ответственность. И не то чтобы, например,
семейство это отличалось какою-нибудь собственною инициативой или
выпрыгивало из рельсов по сознательному влечению к оригинальности, что было
бы уж совсем неприлично. О, нет! Ничего этого, по-настоящему, не было,
то-есть никакой сознательно-поставленной цели, а все-таки, в конце концов,
выходило так, что семейство Епанчиных, хотя и очень почтенное, было все же
какое-то не такое, каким следует быть вообще всем почтенным семействам. В
последнее время Лизавета Прокофьевна стала находить виноватою во всем одну
себя и свой "несчастный" характер, - отчего и увеличились ее страдания. Она
сама поминутно честила себя "глупою, неприличною чудачкой" и мучилась от
мнительности, терялась беспрерывно, не находила выхода в каком-нибудь самом
обыкновенном столкновении вещей и поминутно преувеличивала беду.
Еще в начале нашего рассказа мы упомянули, что Епанчины пользовались
общим и действительным уважением. Даже сам генерал Иван Федорович, человек
происхождения темного, был бесспорно и с уважением принят везде. Уважения он
и заслуживал, во-первых, как человек богатый и "не последний", и во-вторых,
как человек вполне порядочный, хотя и не далекий. Но некоторая тупость ума,