ли. Человек известный, князь, с
состоянием, человек хороший и ко всему тому пришелся ей по сердцу, чего уж,
кажется, лучше? Но за Аделаиду она и прежде боялась менее, чем за других
дочерей, хотя артистические ее наклонности и очень иногда смущали
беспрерывно сомневающееся сердце Лизаветы Прокофьевны. "Зато характер
веселый, и при этом много благоразумия, - не пропадет, стало быть, девка",
утешалась она в конце концов. За Аглаю она более всех пугалась. Кстати
сказать, насчет старшей, Александры, Лизавета Прокофьевна и сама не знала
как быть: пугаться за нее или нет? То казалось ей, что уж совсем "пропала
девка"; двадцать пять лет, - стало быть и останется в девках. И "при такой
красоте"!.. Лизавета Прокофьевна даже плакала за нее по ночам, тогда как в
те же самые ночи Александра Ивановна спала самым спокойным сном. "Да что же
она такое, - нигилистка или просто дура?" - Что не дура, - в этом, впрочем,
и у Лизаветы Прокофьевны не было никакого сомнения: она чрезвычайно уважала
суждения Александры Ивановны и любила с нею советоваться. Но что "Мокрая
курица" - в этом сомнения нет никакого: "спокойна до того, что и растолкать
нельзя! Впрочем, и "мокрые курицы" не спокойны, - фу! Сбилась я с ними
совсем!" У Лизаветы Прокофьевны была какая-то необъяснимая сострадательная
симпатия к Александре Ивановне, больше даже чем к Аглае, которая была ее
идолом. Но желчные выходки (чем, главное, и проявлялись ее материнские
заботливость и симпатия), задирания, такие названия, как "мокрая курица",
только смешили Александру. Доходило иногда до того, что самые пустейшие вещи
сердили Лизавету Прокофьевну ужасно и выводили из себя. Александра Ивановна
любила, например, очень подолгу спать и видела обыкновенно много снов; но
сны ее отличались постоянно какою-то необыкновенною пустотой и невинностью,
- семилетнему ребенку впору; так вот, даже эта невинность снов стала
раздражать почему-то мамашу. Раз Александра Ивановна увидала во сне девять
куриц, и из-за этого вышла формальная ссора между нею и матерью, - почему?
трудно и объяснить. Раз, только один раз, удалось ей увидать во сне нечто
как будто оригинальное, - она увидала монаха, одного, в темной какой-то
комнате, в которую она все пугалась войти. Сон был тотчас же передан с
торжеством Лизавете Прокофьевне двумя хохотавшими сестрами; но мамаша опять
рассердилась и всех трех обозвала дурами. "Гм! спокойна, как дура, и ведь уж
совершенно "мокрая курица", растолкать нельзя, а грустит, совсем иной раз
грустно смотрит! О чем она горюет, о чем?" Иногда она задавала этот вопрос и
Ивану Федоровичу, и, по обыкновению своему, истерически, грозно, с ожиданием
немедленного ответа. Иван Федорович гумкал, хмурился, пожимал плечами и
решал наконец, разводя свои руки:
- Мужа надо!
- Только дай ей бог не такого, как вы, Иван Федорыч, - разрывалась,
наконец, как бомба, Лизавета Прокофьевна; - не такого в своих суждениях и
приговорах, как вы, Иван Федорыч, не такого грубого грубияна, как вы, Иван
Федорыч...
Иван Федорович спасался немедленно, а Лизавета Прокофьевна
успокоивалась после своего разрыва. Разумеется, в тот же день к вечеру она
неминуемо становилась необыкновенно внимательна, тиха, ласкова и почтительна
к Ивану Федоровичу, к "грубому своему грубияну" Ивану Федоровичу, к доброму
и милому, обожаемому своему Ивану Федоровичу
состоянием, человек хороший и ко всему тому пришелся ей по сердцу, чего уж,
кажется, лучше? Но за Аделаиду она и прежде боялась менее, чем за других
дочерей, хотя артистические ее наклонности и очень иногда смущали
беспрерывно сомневающееся сердце Лизаветы Прокофьевны. "Зато характер
веселый, и при этом много благоразумия, - не пропадет, стало быть, девка",
утешалась она в конце концов. За Аглаю она более всех пугалась. Кстати
сказать, насчет старшей, Александры, Лизавета Прокофьевна и сама не знала
как быть: пугаться за нее или нет? То казалось ей, что уж совсем "пропала
девка"; двадцать пять лет, - стало быть и останется в девках. И "при такой
красоте"!.. Лизавета Прокофьевна даже плакала за нее по ночам, тогда как в
те же самые ночи Александра Ивановна спала самым спокойным сном. "Да что же
она такое, - нигилистка или просто дура?" - Что не дура, - в этом, впрочем,
и у Лизаветы Прокофьевны не было никакого сомнения: она чрезвычайно уважала
суждения Александры Ивановны и любила с нею советоваться. Но что "Мокрая
курица" - в этом сомнения нет никакого: "спокойна до того, что и растолкать
нельзя! Впрочем, и "мокрые курицы" не спокойны, - фу! Сбилась я с ними
совсем!" У Лизаветы Прокофьевны была какая-то необъяснимая сострадательная
симпатия к Александре Ивановне, больше даже чем к Аглае, которая была ее
идолом. Но желчные выходки (чем, главное, и проявлялись ее материнские
заботливость и симпатия), задирания, такие названия, как "мокрая курица",
только смешили Александру. Доходило иногда до того, что самые пустейшие вещи
сердили Лизавету Прокофьевну ужасно и выводили из себя. Александра Ивановна
любила, например, очень подолгу спать и видела обыкновенно много снов; но
сны ее отличались постоянно какою-то необыкновенною пустотой и невинностью,
- семилетнему ребенку впору; так вот, даже эта невинность снов стала
раздражать почему-то мамашу. Раз Александра Ивановна увидала во сне девять
куриц, и из-за этого вышла формальная ссора между нею и матерью, - почему?
трудно и объяснить. Раз, только один раз, удалось ей увидать во сне нечто
как будто оригинальное, - она увидала монаха, одного, в темной какой-то
комнате, в которую она все пугалась войти. Сон был тотчас же передан с
торжеством Лизавете Прокофьевне двумя хохотавшими сестрами; но мамаша опять
рассердилась и всех трех обозвала дурами. "Гм! спокойна, как дура, и ведь уж
совершенно "мокрая курица", растолкать нельзя, а грустит, совсем иной раз
грустно смотрит! О чем она горюет, о чем?" Иногда она задавала этот вопрос и
Ивану Федоровичу, и, по обыкновению своему, истерически, грозно, с ожиданием
немедленного ответа. Иван Федорович гумкал, хмурился, пожимал плечами и
решал наконец, разводя свои руки:
- Мужа надо!
- Только дай ей бог не такого, как вы, Иван Федорыч, - разрывалась,
наконец, как бомба, Лизавета Прокофьевна; - не такого в своих суждениях и
приговорах, как вы, Иван Федорыч, не такого грубого грубияна, как вы, Иван
Федорыч...
Иван Федорович спасался немедленно, а Лизавета Прокофьевна
успокоивалась после своего разрыва. Разумеется, в тот же день к вечеру она
неминуемо становилась необыкновенно внимательна, тиха, ласкова и почтительна
к Ивану Федоровичу, к "грубому своему грубияну" Ивану Федоровичу, к доброму
и милому, обожаемому своему Ивану Федоровичу