, потому что она всю жизнь
любила и даже влюблена была в своего Ивана Федоровича, о чем отлично знал и
сам Иван Федорович и бесконечно уважал за это свою Лизавету Прокофьевну.
Но главным и постоянным мучением ее была Аглая.
"Совершенно, совершенно как я, мой портрет во всех отношениях, -
говорила про себя Лизавета Прокофьевна, - самовольный, скверный бесенок!
Нигилистка, чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, господи, как она будет
несчастна!"
Но, как мы уже сказали, взошедшее солнце все было смягчило и осветило
на минуту. Был почти месяц в жизни Лизаветы Прокофьевны, в который она
совершенно было отдохнула от всех беспокойств. По поводу близкой свадьбы
Аделаиды заговорили в свете и об Аглае, и при этом Аглая держала себя везде
так прекрасно, так ровно, так умно, так победительно, гордо немножко, но
ведь это к ней так идет! Так ласкова, так приветлива была целый месяц к
матери! ("Правда, этого Евгения Павловича надо еще очень, очень рассмотреть,
раскусить его надо, да и Аглая, кажется, не очень-то больше других его
жалует!") Все-таки стала вдруг такая чудная девушка, - и как она хороша,
боже, как она хороша, день ото дня лучше! и вот...
И вот только что показался этот скверный князишка, этот дрянной
идиотишка, и все опять взбаламутилось, все в доме вверх дном пошло!
Что же, однако, случилось?
Для других бы ничего не случилось, наверно. Но тем-то и отличалась
Лизавета Прокофьевна, что в комбинации и в путанице самых обыкновенных
вещей, сквозь присущее ей всегда беспокойство, - она успевала всегда
разглядеть что-то такое, что пугало ее иногда до болезни, самым мнительным,
самым необъяснимым страхом, а, стало быть, и самым тяжелым. Каково же ей
было, когда вдруг теперь, сквозь всю бестолочь смешных и неосновательных
беспокойств, действительно стало проглядывать нечто как будто и в самом деле
важное, нечто как будто и в самом деле стоившее и тревог, и сомнений, и
подозрений.
"И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать про
эту тварь, что она с Аглаей в сношениях?" думала Лизавета Прокофьевна всю
дорогу, пока тащила за собой князя, и дома, когда усадила его за круглым
столом, около которого было в сборе все семейство; "как смели подумать
только об этом? Да я бы умерла со стыда, если бы поверила хоть капельку, или
Аглае это письмо показала! Этакие насмешки на нас, на Епанчиных! И все, все
чрез Ивана Федорыча, все чрез вас, Иван Федорыч! Ах, зачем не переехали на
Елагин: я ведь говорила, что на Елагин! Это, может быть, Варька письмо
написала, я знаю, или, может быть... во всем, во всем Иван Федорыч виноват!
Это над ним эта тварь эту штуку выкинула, в память прежних связей, чтобы в
дураки его выставить, точно так, как прежде над ним, как над дураком,
хохотала, за нос водила, когда еще он ей жемчуги возил... А в конце концов
все-таки мы замешаны, все-таки дочки ваши замешаны, Иван Федорыч, девицы,
барышни, лучшего общества барышни, невесты; они тут находились, тут стояли,
все выслушали, да и в истории с мальчишками тоже замешаны, радуйтесь, тоже
тут были и слушали! Не прощу же, не прощу же я этому князишке, никогда не
прощу! И почему Аглая три дня в истерике, почему с сестрами чуть не
перессорилась, даже с Александрой, у которой всегда целовала руки, как у
матери - так уважала? Почему она три дн
любила и даже влюблена была в своего Ивана Федоровича, о чем отлично знал и
сам Иван Федорович и бесконечно уважал за это свою Лизавету Прокофьевну.
Но главным и постоянным мучением ее была Аглая.
"Совершенно, совершенно как я, мой портрет во всех отношениях, -
говорила про себя Лизавета Прокофьевна, - самовольный, скверный бесенок!
Нигилистка, чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, господи, как она будет
несчастна!"
Но, как мы уже сказали, взошедшее солнце все было смягчило и осветило
на минуту. Был почти месяц в жизни Лизаветы Прокофьевны, в который она
совершенно было отдохнула от всех беспокойств. По поводу близкой свадьбы
Аделаиды заговорили в свете и об Аглае, и при этом Аглая держала себя везде
так прекрасно, так ровно, так умно, так победительно, гордо немножко, но
ведь это к ней так идет! Так ласкова, так приветлива была целый месяц к
матери! ("Правда, этого Евгения Павловича надо еще очень, очень рассмотреть,
раскусить его надо, да и Аглая, кажется, не очень-то больше других его
жалует!") Все-таки стала вдруг такая чудная девушка, - и как она хороша,
боже, как она хороша, день ото дня лучше! и вот...
И вот только что показался этот скверный князишка, этот дрянной
идиотишка, и все опять взбаламутилось, все в доме вверх дном пошло!
Что же, однако, случилось?
Для других бы ничего не случилось, наверно. Но тем-то и отличалась
Лизавета Прокофьевна, что в комбинации и в путанице самых обыкновенных
вещей, сквозь присущее ей всегда беспокойство, - она успевала всегда
разглядеть что-то такое, что пугало ее иногда до болезни, самым мнительным,
самым необъяснимым страхом, а, стало быть, и самым тяжелым. Каково же ей
было, когда вдруг теперь, сквозь всю бестолочь смешных и неосновательных
беспокойств, действительно стало проглядывать нечто как будто и в самом деле
важное, нечто как будто и в самом деле стоившее и тревог, и сомнений, и
подозрений.
"И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать про
эту тварь, что она с Аглаей в сношениях?" думала Лизавета Прокофьевна всю
дорогу, пока тащила за собой князя, и дома, когда усадила его за круглым
столом, около которого было в сборе все семейство; "как смели подумать
только об этом? Да я бы умерла со стыда, если бы поверила хоть капельку, или
Аглае это письмо показала! Этакие насмешки на нас, на Епанчиных! И все, все
чрез Ивана Федорыча, все чрез вас, Иван Федорыч! Ах, зачем не переехали на
Елагин: я ведь говорила, что на Елагин! Это, может быть, Варька письмо
написала, я знаю, или, может быть... во всем, во всем Иван Федорыч виноват!
Это над ним эта тварь эту штуку выкинула, в память прежних связей, чтобы в
дураки его выставить, точно так, как прежде над ним, как над дураком,
хохотала, за нос водила, когда еще он ей жемчуги возил... А в конце концов
все-таки мы замешаны, все-таки дочки ваши замешаны, Иван Федорыч, девицы,
барышни, лучшего общества барышни, невесты; они тут находились, тут стояли,
все выслушали, да и в истории с мальчишками тоже замешаны, радуйтесь, тоже
тут были и слушали! Не прощу же, не прощу же я этому князишке, никогда не
прощу! И почему Аглая три дня в истерике, почему с сестрами чуть не
перессорилась, даже с Александрой, у которой всегда целовала руки, как у
матери - так уважала? Почему она три дн