ием, а к Евгению
Павлычу удвоить уважение. Так я и Лизавете Прокофьевне высказал. Теперь
скажу тебе самую интимную мысль: я упорно убежден, что она это из личного
мщения ко мне, помнишь, за прежнее, хотя я никогда и ни в чем пред нею
виноват не был. Краснею от одного воспоминания. Теперь, вот, она опять
появилась, я думал, исчезла совсем. Где же этот Рогожин сидит, скажите,
пожалуста? Я думал, она давно уже госпожа Рогожина...
Одним словом, человек был сильно сбит с толку. Весь почти час пути он
говорил один, задавал вопросы, сам разрешал их, пожимал руку князя и, по
крайней мере, в том одном убедил князя, что его он и не думает подозревать в
чем-нибудь. Это было для князя важно. Кончил он рассказом о родном дяде
Евгения Павлыча, начальнике какой-то канцелярии в Петербурге - "на видном
месте, семидесяти лет, вивер, гастроном и вообще повадливый старикашка...
Ха! ха! Я знаю, что он слышал про Настасью Филипповну и даже добивался.
Заезжал к нему давеча; не принимает, нездоров, но богат, богат, имеет
значение и... дай ему бог много лет здравствовать, но опять-таки Евгению
Павлычу все достанется... Да, да... а я все-таки боюсь! Не понимаю чего, а
боюсь. В воздухе как будто что-то носится, как будто летучая мышь, беда
летает, и боюсь, боюсь!.."
И наконец только на третий день, как мы уже написали выше, последовало
формальное примирение Епанчиных с князем Львом Николаевичем.
XII.
Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк. Вдруг Лизавета
Прокофьевна одна вошла к нему на террасу.
- Во-первых, и не смей думать, - начала она, - что я пришла к тебе
прощения просить. Вздор! Ты кругом виноват. Князь молчал.
- Виноват или нет?
- Столько же, сколько и вы. Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не
виноваты умышленно. Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил,
что это не так.
- Так вот ты как! Ну, хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять
не намерена.
Оба сели.
- Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с
тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты думал и бог знает
что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю
и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю.
- Хорошо, - ответил князь.
- Позволь тебя спросить: изволил ты прислать, месяца два или два с
половиной тому, около Святой, к Аглае письмо?
- Пи-писал.
- С какою же целью? Что было в письме? Покажи письмо! Глаза Лизаветы
Прокофьевны горели, она чуть не дрожала от нетерпения. - У меня нет письма,
- удивился и оробел князь ужасно, - если есть и цело еще, то у Аглаи
Ивановны.
- Не финти! О чем писал?
- Я не финчу и ничего не боюсь. Я не вижу никакой причины почему мне не
писать...
- Молчи! Потом будешь говорить. Что было в письме? Почему покраснел?
Князь подумал.
- Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо
это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на
такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо, и не сожалею,
что написал, и отнюдь не краснею за него (князь покраснел еще чуть не вдвое
более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.
Сказав это, князь прочел это письмо почти слово-в-слово, как оно было.
- Экая галиматья! Что же этот вздор может означать по-твое
Павлычу удвоить уважение. Так я и Лизавете Прокофьевне высказал. Теперь
скажу тебе самую интимную мысль: я упорно убежден, что она это из личного
мщения ко мне, помнишь, за прежнее, хотя я никогда и ни в чем пред нею
виноват не был. Краснею от одного воспоминания. Теперь, вот, она опять
появилась, я думал, исчезла совсем. Где же этот Рогожин сидит, скажите,
пожалуста? Я думал, она давно уже госпожа Рогожина...
Одним словом, человек был сильно сбит с толку. Весь почти час пути он
говорил один, задавал вопросы, сам разрешал их, пожимал руку князя и, по
крайней мере, в том одном убедил князя, что его он и не думает подозревать в
чем-нибудь. Это было для князя важно. Кончил он рассказом о родном дяде
Евгения Павлыча, начальнике какой-то канцелярии в Петербурге - "на видном
месте, семидесяти лет, вивер, гастроном и вообще повадливый старикашка...
Ха! ха! Я знаю, что он слышал про Настасью Филипповну и даже добивался.
Заезжал к нему давеча; не принимает, нездоров, но богат, богат, имеет
значение и... дай ему бог много лет здравствовать, но опять-таки Евгению
Павлычу все достанется... Да, да... а я все-таки боюсь! Не понимаю чего, а
боюсь. В воздухе как будто что-то носится, как будто летучая мышь, беда
летает, и боюсь, боюсь!.."
И наконец только на третий день, как мы уже написали выше, последовало
формальное примирение Епанчиных с князем Львом Николаевичем.
XII.
Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк. Вдруг Лизавета
Прокофьевна одна вошла к нему на террасу.
- Во-первых, и не смей думать, - начала она, - что я пришла к тебе
прощения просить. Вздор! Ты кругом виноват. Князь молчал.
- Виноват или нет?
- Столько же, сколько и вы. Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не
виноваты умышленно. Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил,
что это не так.
- Так вот ты как! Ну, хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять
не намерена.
Оба сели.
- Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с
тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты думал и бог знает
что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю
и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю.
- Хорошо, - ответил князь.
- Позволь тебя спросить: изволил ты прислать, месяца два или два с
половиной тому, около Святой, к Аглае письмо?
- Пи-писал.
- С какою же целью? Что было в письме? Покажи письмо! Глаза Лизаветы
Прокофьевны горели, она чуть не дрожала от нетерпения. - У меня нет письма,
- удивился и оробел князь ужасно, - если есть и цело еще, то у Аглаи
Ивановны.
- Не финти! О чем писал?
- Я не финчу и ничего не боюсь. Я не вижу никакой причины почему мне не
писать...
- Молчи! Потом будешь говорить. Что было в письме? Почему покраснел?
Князь подумал.
- Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо
это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на
такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо, и не сожалею,
что написал, и отнюдь не краснею за него (князь покраснел еще чуть не вдвое
более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.
Сказав это, князь прочел это письмо почти слово-в-слово, как оно было.
- Экая галиматья! Что же этот вздор может означать по-твое