ю, что вы вашего сына туда посылали, он мне сам давеча говорил,
но что ж это за интрига такая! - воскликнул князь в нетерпении.
- Не моя интрига, не моя, - отмахивался Лебедев, - тут другие, другие,
и скорее, так сказать, фантазия чем интрига.
- Да в чем же дело, разъясните ради Христа? Неужели вы не понимаете,
что это прямо до меня касается? Ведь тут чернят Евгения Павловича.
- Князь! Сиятельнейший князь! - закоробился опять Лебедев: - ведь вы не
позволяете говорить всю правду; я ведь уже вам начинал о правде; не раз; вы
не позволили продолжать...
Князь помолчал и подумал.
- Ну, хорошо; говорите правду, - тяжело проговорил он, видимо после
большой борьбы.
- Аглая Ивановна... - тотчас же начал Лебедев.
- Молчите, молчите, - неистово закричал князь, весь покраснев от
негодования, а может быть, и от стыда. - Быть этого не может, все это вздор!
Все это вы сами выдумали, или такие же сумасшедшие. И чтоб я никогда не
слыхал от вас этого более!
Поздно вечером, часу уже в одиннадцатом, явился Коля с целым коробом
известий. Известия его были двоякие: петербургские и павловские. Он на-скоро
рассказал главные из петербургских (преимущественно об Ипполите и о
вчерашней истории), с тем чтоб опять перейти к ним потом, и поскорее перешел
к павловским. Три часа тому назад воротился он из Петербурга и, не заходя к
князю, прямо отправился к Епанчиным. "Там ужас что такое!" Разумеется, на
первом плане коляска, но наверно тут что-то такое и еще случилось, что-то
такое им с князем неизвестное. "Я, разумеется, не шпионил и допрашивать
никого не хотел; впрочем, приняли меня хорошо, так хорошо, что я даже не
ожидал, но о вас, князь, ни слова!" Главнее и занимательнее всего то, что
Аглая поссорилась давеча с своими за Ганю. В каких подробностях состояло
дело - неизвестно, но только за Ганю (вообразите себе это!), и даже ужасно
ссорятся, стало быть, что-то важное. Генерал приехал поздно, приехал
нахмуренный, приехал с Евгением Павловичем, которого превосходно приняли, а
сам Евгений Павлович удивительно весел и мил. Самое же капитальное известие
в том, что Лизавета Прокофьевна, безо всякого шуму, позвала к себе Варвару
Ардалионовну, сидевшую у девиц, и раз навсегда выгнала ее из дому, самым
учтивейшим, впрочем, образом, - "от самой Вари слышал". Но когда Варя вышла
от Лизаветы Прокофьевны и простилась с девицами, то те и не знали, что ей
отказано от дому раз навсегда, и что она в последний раз с ними прощается.
- Но Варвара Ардалионовна была у меня .в семь часов? спросил удивленный
князь.
- А выгнали ее в восьмом или в восемь. Мне очень жаль Варю, жаль
Ганю... у них, без сомнения, вечные интриги, без этого им невозможно. И
никогда-то я не мог знать, что они замышляют, и не хочу узнавать. Но уверяю
вас, милый, добрый мой князь, что в Гане есть сердце. Это человек во многих
отношениях, конечно, погибший, но во многих отношениях в нем есть такие
черты, которые стоит поискать, чтобы найти, и я никогда не прощу себе, что
прежде не понимал его... Не знаю, продолжать ли мне теперь после истории с
Варей. Правда, я поставил себя с первого начала совершенно независимо и
отдельно, но все-таки надо обдумать.
- Вы напрасно слишком жалеете брата, - заметил ему князь; - если уж до
того дошло дело, стало быть, Гаврила Ардалионович опасен в глазах Лизаветы
Прокофьевны
но что ж это за интрига такая! - воскликнул князь в нетерпении.
- Не моя интрига, не моя, - отмахивался Лебедев, - тут другие, другие,
и скорее, так сказать, фантазия чем интрига.
- Да в чем же дело, разъясните ради Христа? Неужели вы не понимаете,
что это прямо до меня касается? Ведь тут чернят Евгения Павловича.
- Князь! Сиятельнейший князь! - закоробился опять Лебедев: - ведь вы не
позволяете говорить всю правду; я ведь уже вам начинал о правде; не раз; вы
не позволили продолжать...
Князь помолчал и подумал.
- Ну, хорошо; говорите правду, - тяжело проговорил он, видимо после
большой борьбы.
- Аглая Ивановна... - тотчас же начал Лебедев.
- Молчите, молчите, - неистово закричал князь, весь покраснев от
негодования, а может быть, и от стыда. - Быть этого не может, все это вздор!
Все это вы сами выдумали, или такие же сумасшедшие. И чтоб я никогда не
слыхал от вас этого более!
Поздно вечером, часу уже в одиннадцатом, явился Коля с целым коробом
известий. Известия его были двоякие: петербургские и павловские. Он на-скоро
рассказал главные из петербургских (преимущественно об Ипполите и о
вчерашней истории), с тем чтоб опять перейти к ним потом, и поскорее перешел
к павловским. Три часа тому назад воротился он из Петербурга и, не заходя к
князю, прямо отправился к Епанчиным. "Там ужас что такое!" Разумеется, на
первом плане коляска, но наверно тут что-то такое и еще случилось, что-то
такое им с князем неизвестное. "Я, разумеется, не шпионил и допрашивать
никого не хотел; впрочем, приняли меня хорошо, так хорошо, что я даже не
ожидал, но о вас, князь, ни слова!" Главнее и занимательнее всего то, что
Аглая поссорилась давеча с своими за Ганю. В каких подробностях состояло
дело - неизвестно, но только за Ганю (вообразите себе это!), и даже ужасно
ссорятся, стало быть, что-то важное. Генерал приехал поздно, приехал
нахмуренный, приехал с Евгением Павловичем, которого превосходно приняли, а
сам Евгений Павлович удивительно весел и мил. Самое же капитальное известие
в том, что Лизавета Прокофьевна, безо всякого шуму, позвала к себе Варвару
Ардалионовну, сидевшую у девиц, и раз навсегда выгнала ее из дому, самым
учтивейшим, впрочем, образом, - "от самой Вари слышал". Но когда Варя вышла
от Лизаветы Прокофьевны и простилась с девицами, то те и не знали, что ей
отказано от дому раз навсегда, и что она в последний раз с ними прощается.
- Но Варвара Ардалионовна была у меня .в семь часов? спросил удивленный
князь.
- А выгнали ее в восьмом или в восемь. Мне очень жаль Варю, жаль
Ганю... у них, без сомнения, вечные интриги, без этого им невозможно. И
никогда-то я не мог знать, что они замышляют, и не хочу узнавать. Но уверяю
вас, милый, добрый мой князь, что в Гане есть сердце. Это человек во многих
отношениях, конечно, погибший, но во многих отношениях в нем есть такие
черты, которые стоит поискать, чтобы найти, и я никогда не прощу себе, что
прежде не понимал его... Не знаю, продолжать ли мне теперь после истории с
Варей. Правда, я поставил себя с первого начала совершенно независимо и
отдельно, но все-таки надо обдумать.
- Вы напрасно слишком жалеете брата, - заметил ему князь; - если уж до
того дошло дело, стало быть, Гаврила Ардалионович опасен в глазах Лизаветы
Прокофьевны