Князь очень был рад, что его оставили наконец одного; он сошел с
террасы, перешел чрез дорогу и вошел в парк; ему хотелось обдумать и
разрешить один шаг. Но этот "шаг" был не из тех, которые обдумываются, а из
тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему
ужасно вдруг захотелось оставить все это здесь, а самому уехать назад откуда
приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с кем не
простившись. Он предчувствовал, что если только останется здесь хоть еще на
несколько дней, то непременно втянется в этот мир безвозвратно, и этот же
мир и выпадет, ему впредь на долю. Но он не рассуждал и десяти минут и
тотчас решил, что бежать "невозможно", что это будет почти малодушие, что
пред ним стоят такие задачи, что не разрешить или по крайней мере не
употребить всех сил к разрешению их он не имеет теперь никакого даже и
права. В таких мыслях воротился он домой и вряд ли и четверть часа гулял. Он
был вполне несчастен в эту минуту.
Лебедева все еще не было дома, так что под вечер к князю успел
ворваться Келлер, не хмельной, но с излияниями и признаниями. Он прямо
объявил, что пришел рассказать князю всю жизнь и что для того и остался в
Павловске. Выгнать его не было ни малейшей возможности: не пошел бы ни за
что. Келлер приготовился было говорить очень долго и очень нескладно, но
вдруг почти с первых слов перескочил к заключению и объявил, что он до того
было потерял "всякий призрак нравственности ("единственно от безверия во
всевышнего"), что даже воровал.
- Можете себе представить!"
- Послушайте, Келлер, я бы на вашем месте лучше не признавался в этом
без особой нужды, - начал было князь, - а впрочем, ведь вы, может быть,
нарочно на себя наговариваете?
- Вам, единственно вам одному, и единственно для того, чтобы помочь
своему развитию! Больше никому; умру и под саваном унесу мою тайну! Но,
князь, если бы вы знали, если бы вы только знали, как трудно в наш век
достать денег! Где же их ваять, позвольте вас спросить после этого? Один
ответ: "неси золото и бриллианты, под них и дадим", то-есть именно то, чего
у меня нет, можете вы себе это представить? Я наконец рассердился, постоял,
постоял. "А под изумруды, говорю, дадите?" - "И под изумруды, говорит, дам".
- "Ну и отлично", говорю, надел шляпу и вышел; чорт с вами, подлецы вы
этакие! Ей богу!
- А у вас разве были изумруды?
- Какие у меня изумруды! О, князь, как вы еще светло и невинно, даже,
можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!
Князю стало, наконец, не то чтобы жалко, а так как бы совестно. У него
даже мелькнула мысль: "Нельзя ли что-нибудь сделать из этого человека
чьим-нибудь хорошим влиянием?" Собственное свое влияние он считал по
некоторым причинам весьма негодным, - не из самоумаления, а по некоторому
особому взгляду на вещи. Мало-по-малу они разговорились, и до того, что и
разойтись не хотелось. Келлер с необыкновенною готовностью признавался в
таких делах, что возможности не было представить себе, как это можно про
такие дела рассказывать. Приступая к каждому рассказу, он уверял
положительно, что кается и внутренно "полон слез", а между тем рассказывал
так, как будто гордился поступком, и в то же время до того иногда смешно,
что он и князь хохотали, наконец, как сумасшедшие.
- Главное
террасы, перешел чрез дорогу и вошел в парк; ему хотелось обдумать и
разрешить один шаг. Но этот "шаг" был не из тех, которые обдумываются, а из
тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему
ужасно вдруг захотелось оставить все это здесь, а самому уехать назад откуда
приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с кем не
простившись. Он предчувствовал, что если только останется здесь хоть еще на
несколько дней, то непременно втянется в этот мир безвозвратно, и этот же
мир и выпадет, ему впредь на долю. Но он не рассуждал и десяти минут и
тотчас решил, что бежать "невозможно", что это будет почти малодушие, что
пред ним стоят такие задачи, что не разрешить или по крайней мере не
употребить всех сил к разрешению их он не имеет теперь никакого даже и
права. В таких мыслях воротился он домой и вряд ли и четверть часа гулял. Он
был вполне несчастен в эту минуту.
Лебедева все еще не было дома, так что под вечер к князю успел
ворваться Келлер, не хмельной, но с излияниями и признаниями. Он прямо
объявил, что пришел рассказать князю всю жизнь и что для того и остался в
Павловске. Выгнать его не было ни малейшей возможности: не пошел бы ни за
что. Келлер приготовился было говорить очень долго и очень нескладно, но
вдруг почти с первых слов перескочил к заключению и объявил, что он до того
было потерял "всякий призрак нравственности ("единственно от безверия во
всевышнего"), что даже воровал.
- Можете себе представить!"
- Послушайте, Келлер, я бы на вашем месте лучше не признавался в этом
без особой нужды, - начал было князь, - а впрочем, ведь вы, может быть,
нарочно на себя наговариваете?
- Вам, единственно вам одному, и единственно для того, чтобы помочь
своему развитию! Больше никому; умру и под саваном унесу мою тайну! Но,
князь, если бы вы знали, если бы вы только знали, как трудно в наш век
достать денег! Где же их ваять, позвольте вас спросить после этого? Один
ответ: "неси золото и бриллианты, под них и дадим", то-есть именно то, чего
у меня нет, можете вы себе это представить? Я наконец рассердился, постоял,
постоял. "А под изумруды, говорю, дадите?" - "И под изумруды, говорит, дам".
- "Ну и отлично", говорю, надел шляпу и вышел; чорт с вами, подлецы вы
этакие! Ей богу!
- А у вас разве были изумруды?
- Какие у меня изумруды! О, князь, как вы еще светло и невинно, даже,
можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!
Князю стало, наконец, не то чтобы жалко, а так как бы совестно. У него
даже мелькнула мысль: "Нельзя ли что-нибудь сделать из этого человека
чьим-нибудь хорошим влиянием?" Собственное свое влияние он считал по
некоторым причинам весьма негодным, - не из самоумаления, а по некоторому
особому взгляду на вещи. Мало-по-малу они разговорились, и до того, что и
разойтись не хотелось. Келлер с необыкновенною готовностью признавался в
таких делах, что возможности не было представить себе, как это можно про
такие дела рассказывать. Приступая к каждому рассказу, он уверял
положительно, что кается и внутренно "полон слез", а между тем рассказывал
так, как будто гордился поступком, и в то же время до того иногда смешно,
что он и князь хохотали, наконец, как сумасшедшие.
- Главное