ак бы
остановился и застыл на его лице.
- Знаете ли, что я приехал сюда для того, чтобы видеть деревья? Вот
эти... (он указал на деревья парка) это не смешно, а? Ведь тут ничего нет
смешного? - серьезно спросил он Лизавету Прокофьевну и вдруг задумался;
потом чрез мгновение поднял голову и любопытно стал искать глазами в толпе.
Он искал Евгения Павловича, который стоял очень недалеко, направо, на том же
самом месте как и прежде. - но он уже забыл и искал кругом: - А, вы не ушли!
- нашел он его наконец: - вы давеча все смеялись, что я в окно хотел
говорить четверть часа... А знаете, что мне не восемнадцать лет: я столько
пролежал на этой подушке, и столько просмотрел в это окно, и столько
продумал... обо всех... что... У мертвого лет не бывает, вы знаете. Я еще на
прошлой неделе это подумал, когда ночью проснулся... А знаете, чего вы
боитесь больше всего? Вы искренности нашей боитесь больше всего, хоть и
презираете нас! Я это тоже, тогда же, на подушке подумал ночью... Вы
думаете, что я над вами смеяться хотел давеча, Лизавета Прокофьевна? Нет, я
не смеялся над вами, я только похвалить хотел... Коля говорил, что вас князь
ребенком назвал... это хорошо... Да, что бишь я... еще что-то хотел... Он
закрыл руками лицо и задумался.
- Вот что: когда вы давеча прощались, я вдруг подумал: вот эти люди, и
никогда уже их больше не будет, и никогда! И деревья тоже, - одна кирпичная
стена будет, красная, Мейерова дома... напротив в окно у меня... ну, и скажи
им про все это... попробуй-ка, скажи; вот красавица... ведь ты мертвый,
отрекомендуйся мертвецом, скажи, что "мертвому можно все говорить..." и что
княгиня Марья Алексевна не забранит, ха-ха!.. Вы не смеетесь? - обвел он
всех кругом недоверчиво. - А знаете, на подушке мне много мыслей
приходило... знаете, я уверился, что природа очень насмешлива... Вы давеча
сказали, что я атеист, а знаете, что эта природа... Зачем вы опять смеетесь?
Вы ужасно жестокие! - с грустным негодованием произнес он вдруг, оглядывая
всех: - я не развращал Колю, - закончил он совершенно другим тоном,
серьезным и убежденным, как бы вдруг тоже вспомнив.
- Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! - почти мучилась
Лизавета Прокофьевна: - завтра доктор новый приедет; тот ошибся; да садись,
на ногах не стоишь! Бредишь... Ах, что теперь с ним делать! - хлопотала она,
усаживая его в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке.
Ипполит остановился почти пораженный, поднял руку, боязливо протянул ее
и дотронулся до этой слезинки. Он улыбнулся какою-то детскою улыбкой.
- Я... вас... - заговорил он радостно, - вы не знаете, как я вас... мне
он в таком восторге всегда о вас говорил, вот он, Коля... я восторг его
люблю. Я его не развращал! Я только его и оставляю... я всех хотел оставить,
всех, - но их не было никого, никого не было... Я хотел быть деятелем, я
имел право... О, как я много хотел! Я ничего теперь не хочу, ничего не хочу
хотеть, я дал себе такое слово, чтоб уже ничего не хотеть; пусть, пусть без
меня ищут истины! Да, природа насмешлива! Зачем она, - подхватил он вдруг с
жаром, - зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом
насмеяться над ними? Сделала же она так, что единственное существо, которое
признали на земле совершенством... сделала же она так, что, показав его
людям, ему же и предназначила сказать то, из-
остановился и застыл на его лице.
- Знаете ли, что я приехал сюда для того, чтобы видеть деревья? Вот
эти... (он указал на деревья парка) это не смешно, а? Ведь тут ничего нет
смешного? - серьезно спросил он Лизавету Прокофьевну и вдруг задумался;
потом чрез мгновение поднял голову и любопытно стал искать глазами в толпе.
Он искал Евгения Павловича, который стоял очень недалеко, направо, на том же
самом месте как и прежде. - но он уже забыл и искал кругом: - А, вы не ушли!
- нашел он его наконец: - вы давеча все смеялись, что я в окно хотел
говорить четверть часа... А знаете, что мне не восемнадцать лет: я столько
пролежал на этой подушке, и столько просмотрел в это окно, и столько
продумал... обо всех... что... У мертвого лет не бывает, вы знаете. Я еще на
прошлой неделе это подумал, когда ночью проснулся... А знаете, чего вы
боитесь больше всего? Вы искренности нашей боитесь больше всего, хоть и
презираете нас! Я это тоже, тогда же, на подушке подумал ночью... Вы
думаете, что я над вами смеяться хотел давеча, Лизавета Прокофьевна? Нет, я
не смеялся над вами, я только похвалить хотел... Коля говорил, что вас князь
ребенком назвал... это хорошо... Да, что бишь я... еще что-то хотел... Он
закрыл руками лицо и задумался.
- Вот что: когда вы давеча прощались, я вдруг подумал: вот эти люди, и
никогда уже их больше не будет, и никогда! И деревья тоже, - одна кирпичная
стена будет, красная, Мейерова дома... напротив в окно у меня... ну, и скажи
им про все это... попробуй-ка, скажи; вот красавица... ведь ты мертвый,
отрекомендуйся мертвецом, скажи, что "мертвому можно все говорить..." и что
княгиня Марья Алексевна не забранит, ха-ха!.. Вы не смеетесь? - обвел он
всех кругом недоверчиво. - А знаете, на подушке мне много мыслей
приходило... знаете, я уверился, что природа очень насмешлива... Вы давеча
сказали, что я атеист, а знаете, что эта природа... Зачем вы опять смеетесь?
Вы ужасно жестокие! - с грустным негодованием произнес он вдруг, оглядывая
всех: - я не развращал Колю, - закончил он совершенно другим тоном,
серьезным и убежденным, как бы вдруг тоже вспомнив.
- Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! - почти мучилась
Лизавета Прокофьевна: - завтра доктор новый приедет; тот ошибся; да садись,
на ногах не стоишь! Бредишь... Ах, что теперь с ним делать! - хлопотала она,
усаживая его в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке.
Ипполит остановился почти пораженный, поднял руку, боязливо протянул ее
и дотронулся до этой слезинки. Он улыбнулся какою-то детскою улыбкой.
- Я... вас... - заговорил он радостно, - вы не знаете, как я вас... мне
он в таком восторге всегда о вас говорил, вот он, Коля... я восторг его
люблю. Я его не развращал! Я только его и оставляю... я всех хотел оставить,
всех, - но их не было никого, никого не было... Я хотел быть деятелем, я
имел право... О, как я много хотел! Я ничего теперь не хочу, ничего не хочу
хотеть, я дал себе такое слово, чтоб уже ничего не хотеть; пусть, пусть без
меня ищут истины! Да, природа насмешлива! Зачем она, - подхватил он вдруг с
жаром, - зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом
насмеяться над ними? Сделала же она так, что единственное существо, которое
признали на земле совершенством... сделала же она так, что, показав его
людям, ему же и предназначила сказать то, из-