н про себя в припадке стыда и
чрезвычайного огорчения.
Между тем Гаврила Ардалионович, до сих пор державшийся в стороне и
молчавший упорно, вышел по приглашению князя вперед, стал подле него и
спокойно и ясно принялся излагать отчет по порученному ему князем делу. Все
разговоры умолкли мгновенно. Все слушали с чрезвычайным любопытством,
особенно вся компания Бурдовского.
IX.
- Вы не станете, конечно, отрицать, - начал Гаврила Ардалионович, -
прямо обращаясь к слушавшему его изо всех сил Бурдовскому, выкатившему на
него от удивления глаза и, очевидно, бывшему в сильном смятении, - вы не
станете, да и не захотите, конечно, отрицать серьезно, что вы родились ровно
два года спустя после законного брака уважаемой матушки вашей с коллежским
секретарем господином Бурдовским, отцом вашим. Время рождения вашего слишком
легко доказать фактически, так что слишком обидное для вас и для матушки
вашей искажение этого факта в статье господина Келлера объясняется одною
только игривостью собственной фантазии господина Келлера, полагавшего
усилить этим очевидность вашего права и тем помочь интересам вашим. Господин
Келлер говорит, что предварительно читал вам статью, хоть и не всю... без
всякого сомнения, он не дочитал вам до этого места...
- Не дочитал, действительно, - перервал боксер, - но все факты сообщены
были мне компетентным лицом, и я...
- Извините, господин Келлер, - остановил его Гаврила Ардалионович, -
позвольте мне говорить. Уверяю вас, что до вашей статьи дойдет дело в свою
очередь, тогда вы и заявите ваше объяснение, а теперь будем лучше продолжать
по порядку. Совершенно случайно, при помощи сестры моей, Варвары
Ардалионовны Птицыной, я достал от короткой приятельницы ее, Веры Алексеевны
Зубковой, помещицы и вдовы, одно письмо покойного Николая Андреевича
Павлищева, писанное к ней от него двадцать четыре года назад из-за границы.
Сблизившись с Верой Алексеевной, я, по ее указанию, обратился к отставному
полковнику Тимофею Федоровичу Вязовкину, дальнему родственнику и большому, в
свое время, приятелю с господином Павлищевым. От него мне удалось достать
еще два письма Николая Андреевича, тоже писанные из-за границы. По этим трем
письмам, по числам и по фактам, в них обозначенным, доказывается
математически, безо всякой возможности опровержения и даже сомнения, что
Николай Андреевич выехал тогда за границу (где и пробыл сряду три года)
ровно за полтора года до вашего рождения, господин Бурдовский. Ваша матушка,
как известно вам, никогда из России не выезжала... В настоящую минуту я не
стану читать этих писем. Теперь уже поздно; я только заявляю, во всяком
случае, факт. Но если вам угодно, господин Бурдовский, назначить хоть завтра
же утром у меня свидание и привести ваших свидетелей (в каком угодно числе)
и экспертов для сличения почерка, то для меня нет никого сомнения, что вам
нельзя будет не убедиться в очевидной истине сообщенного мною факта. Если же
так, то, разумеется, все это дело падает и само собою прекращается.
Опять последовало всеобщее движение и глубокое волнение. Сам Бурдовский
вдруг встал со стула.
- Если так, то я был обманут, обманут, но не Чебаровым, а давно, давно;
не хочу экспертов, не хочу свидания, я верю, я отказываюсь... десять тысяч
не согласен... прощайте...
Он взял фуражку и отодвинул стул, чтоб уйти.
- Если
чрезвычайного огорчения.
Между тем Гаврила Ардалионович, до сих пор державшийся в стороне и
молчавший упорно, вышел по приглашению князя вперед, стал подле него и
спокойно и ясно принялся излагать отчет по порученному ему князем делу. Все
разговоры умолкли мгновенно. Все слушали с чрезвычайным любопытством,
особенно вся компания Бурдовского.
IX.
- Вы не станете, конечно, отрицать, - начал Гаврила Ардалионович, -
прямо обращаясь к слушавшему его изо всех сил Бурдовскому, выкатившему на
него от удивления глаза и, очевидно, бывшему в сильном смятении, - вы не
станете, да и не захотите, конечно, отрицать серьезно, что вы родились ровно
два года спустя после законного брака уважаемой матушки вашей с коллежским
секретарем господином Бурдовским, отцом вашим. Время рождения вашего слишком
легко доказать фактически, так что слишком обидное для вас и для матушки
вашей искажение этого факта в статье господина Келлера объясняется одною
только игривостью собственной фантазии господина Келлера, полагавшего
усилить этим очевидность вашего права и тем помочь интересам вашим. Господин
Келлер говорит, что предварительно читал вам статью, хоть и не всю... без
всякого сомнения, он не дочитал вам до этого места...
- Не дочитал, действительно, - перервал боксер, - но все факты сообщены
были мне компетентным лицом, и я...
- Извините, господин Келлер, - остановил его Гаврила Ардалионович, -
позвольте мне говорить. Уверяю вас, что до вашей статьи дойдет дело в свою
очередь, тогда вы и заявите ваше объяснение, а теперь будем лучше продолжать
по порядку. Совершенно случайно, при помощи сестры моей, Варвары
Ардалионовны Птицыной, я достал от короткой приятельницы ее, Веры Алексеевны
Зубковой, помещицы и вдовы, одно письмо покойного Николая Андреевича
Павлищева, писанное к ней от него двадцать четыре года назад из-за границы.
Сблизившись с Верой Алексеевной, я, по ее указанию, обратился к отставному
полковнику Тимофею Федоровичу Вязовкину, дальнему родственнику и большому, в
свое время, приятелю с господином Павлищевым. От него мне удалось достать
еще два письма Николая Андреевича, тоже писанные из-за границы. По этим трем
письмам, по числам и по фактам, в них обозначенным, доказывается
математически, безо всякой возможности опровержения и даже сомнения, что
Николай Андреевич выехал тогда за границу (где и пробыл сряду три года)
ровно за полтора года до вашего рождения, господин Бурдовский. Ваша матушка,
как известно вам, никогда из России не выезжала... В настоящую минуту я не
стану читать этих писем. Теперь уже поздно; я только заявляю, во всяком
случае, факт. Но если вам угодно, господин Бурдовский, назначить хоть завтра
же утром у меня свидание и привести ваших свидетелей (в каком угодно числе)
и экспертов для сличения почерка, то для меня нет никого сомнения, что вам
нельзя будет не убедиться в очевидной истине сообщенного мною факта. Если же
так, то, разумеется, все это дело падает и само собою прекращается.
Опять последовало всеобщее движение и глубокое волнение. Сам Бурдовский
вдруг встал со стула.
- Если так, то я был обманут, обманут, но не Чебаровым, а давно, давно;
не хочу экспертов, не хочу свидания, я верю, я отказываюсь... десять тысяч
не согласен... прощайте...
Он взял фуражку и отодвинул стул, чтоб уйти.
- Если