уж совершенно невыносимо: вы называете
этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело,
так положительно, как будто вы и в самом деле говорите правду, а между тем
это был самый целомудренный человек, какие были на свете! Это был даже
замечательный ученый; он был корреспондентом многих уважаемых людей в науке
и много денег в помощь науки употребил. Что же касается до его сердца, до
его добрых дел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти
идиотом и ничего не мог понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог
понимать), но ведь могу же я оценить все, что теперь припоминаю...
- Позвольте, - визжал Ипполит, - не слишком ли это будет чувствительно?
Мы не дети. Вы хотели идти прямо к делу, десятый час, это вспомните.
- Извольте, извольте, господа, - тотчас же согласился князь; - после
первой недоверчивости я решил, что я могу ошибаться, и что Павлищев
действительно мог иметь сына. Но меня поразило ужасно, что этот сын так
легко, то-есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения
и, главное, позорит свою мать. Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня
гласностию...
- Какая глупость! - закричал племянник Лебедева.
- Вы не имеете права... не имеете права! - вскричал Бурдовский.
- Сын не отвечает за развратный поступок отца, а мать не виновата, - с
жаром провизжал Ипполит.
- Тем скорее, казалось бы, надо было щадить... - робко проговорил
князь.
- Вы, князь, не только наивны, но, может быть, еще и подальше пошли, -
злобно усмехнулся племянник Лебедева.
- И какое право имели вы!.. - завизжал самым неестественным голосом
Ипполит.
- Никакого, никакого! - поспешно перебил князь: - в этом вы правы,
признаюсь, но это было невольно, и я тотчас же сказал себе тогда же, что мои
личные чувства не должны иметь влияния на дело, потому что если я сам себя
признаю уже обязанным удовлетворить требования господина Бурдовского, во имя
чувств моих к Павлищеву, то должен удовлетворить в каком бы то ни было
случае, то-есть, уважал бы или не уважал бы я господина Бурдовского. Я
потому только, господа, начал об этом, что мне все-таки показалось
неестественным, что сын так публично открывает секрет своей матери... Одним
словом, я, главное, по этому и убедился, что Чебаров должен быть каналья и
сам наустил господина Бурдовского обманом на такое мошенничество.
- Но ведь это уж невыносимо! - раздалось со стороны его гостей, из
которых некоторые даже повскакали со стульев.
- Господа! Да я потому-то и решил, что несчастный господин Бурдовский
должен быть человек простой, беззащитный, человек, легко подчиняющийся
мошенникам, стало быть, тем пуще я обязан был помочь ему, как "сыну
Павлищева", - во-первых, противодействием господину Чебарову, во-вторых,
моею преданностью и дружбой, чтоб его руководить, а в-третьих, назначил
выдать ему десять тысяч рублей, то-есть все, что, по расчету моему, мог
истратить на меня Павлищев деньгами...
- Как! Только десять тысяч! - закричал Ипполит.
- Ну, князь, вы очень не сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть
и представляетесь простячком, - вскричал племянник Лебедева.
- Я на десять тысяч не согласен, - сказал Бурдовский.
- Антип! Согласись! - скорым и явственным шепотом подсказал боксер,
перегнувшись сзади чрез спинку стула Ип
этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело,
так положительно, как будто вы и в самом деле говорите правду, а между тем
это был самый целомудренный человек, какие были на свете! Это был даже
замечательный ученый; он был корреспондентом многих уважаемых людей в науке
и много денег в помощь науки употребил. Что же касается до его сердца, до
его добрых дел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти
идиотом и ничего не мог понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог
понимать), но ведь могу же я оценить все, что теперь припоминаю...
- Позвольте, - визжал Ипполит, - не слишком ли это будет чувствительно?
Мы не дети. Вы хотели идти прямо к делу, десятый час, это вспомните.
- Извольте, извольте, господа, - тотчас же согласился князь; - после
первой недоверчивости я решил, что я могу ошибаться, и что Павлищев
действительно мог иметь сына. Но меня поразило ужасно, что этот сын так
легко, то-есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения
и, главное, позорит свою мать. Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня
гласностию...
- Какая глупость! - закричал племянник Лебедева.
- Вы не имеете права... не имеете права! - вскричал Бурдовский.
- Сын не отвечает за развратный поступок отца, а мать не виновата, - с
жаром провизжал Ипполит.
- Тем скорее, казалось бы, надо было щадить... - робко проговорил
князь.
- Вы, князь, не только наивны, но, может быть, еще и подальше пошли, -
злобно усмехнулся племянник Лебедева.
- И какое право имели вы!.. - завизжал самым неестественным голосом
Ипполит.
- Никакого, никакого! - поспешно перебил князь: - в этом вы правы,
признаюсь, но это было невольно, и я тотчас же сказал себе тогда же, что мои
личные чувства не должны иметь влияния на дело, потому что если я сам себя
признаю уже обязанным удовлетворить требования господина Бурдовского, во имя
чувств моих к Павлищеву, то должен удовлетворить в каком бы то ни было
случае, то-есть, уважал бы или не уважал бы я господина Бурдовского. Я
потому только, господа, начал об этом, что мне все-таки показалось
неестественным, что сын так публично открывает секрет своей матери... Одним
словом, я, главное, по этому и убедился, что Чебаров должен быть каналья и
сам наустил господина Бурдовского обманом на такое мошенничество.
- Но ведь это уж невыносимо! - раздалось со стороны его гостей, из
которых некоторые даже повскакали со стульев.
- Господа! Да я потому-то и решил, что несчастный господин Бурдовский
должен быть человек простой, беззащитный, человек, легко подчиняющийся
мошенникам, стало быть, тем пуще я обязан был помочь ему, как "сыну
Павлищева", - во-первых, противодействием господину Чебарову, во-вторых,
моею преданностью и дружбой, чтоб его руководить, а в-третьих, назначил
выдать ему десять тысяч рублей, то-есть все, что, по расчету моему, мог
истратить на меня Павлищев деньгами...
- Как! Только десять тысяч! - закричал Ипполит.
- Ну, князь, вы очень не сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть
и представляетесь простячком, - вскричал племянник Лебедева.
- Я на десять тысяч не согласен, - сказал Бурдовский.
- Антип! Согласись! - скорым и явственным шепотом подсказал боксер,
перегнувшись сзади чрез спинку стула Ип