ь мне всех подробностей, но что Чебаров каналья, то в этом уже
нет теперь никакого сомнения! Он и несчастного господина Бурдовского, и вас
всех, господа, которые благородно пришли поддержать вашего друга (так как он
в поддержке, очевидно, нуждается, ведь я понимаю же это!), он всех вас надул
и всех вас запутал в случай мошеннический, потому что ведь это в сущности
плутовство-мошенничество!
- Как мошенничество!.. Как не "сын Павлищева"?.. Как это можно!.. -
раздавались восклицания. Вся компания Бурдовского была в невыразимом
смятении.
- Да разумеется, мошенничество! Ведь если господин Бурдовский окажется
теперь не "сын Павлищева", то ведь в таком случае требование господина
Бурдовского выходит прямо мошенническое (то-есть, разумеется, если б он знал
истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и
настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин
сожаления, по своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он
тоже выйдет по этому делу мошенником. Да ведь я уже сам убежден, что он
ничего не понимает! Я сам тоже был в таком положении до отъезда в Швейцарию,
также лепетал бессвязные слова, - хочешь выразиться, и не можешь... Я это
понимаю; я могу очень сочувствовать, потому что я сам почти такой же, мне
позволительно говорить! И наконец я все-таки, - несмотря на то, что уже нет
теперь "сына Павлищева", и что все это оказывается мистификацией, я все-таки
не изменяю своего решения и готов возвратить десять тысяч, в память
Павлищева. Я ведь хотел же до господина Бурдовского эти десять тысяч на
школу употребить, в память Павлищева, но ведь теперь это все равно будет,
что на школу, что г-ну Бурдовскому, потому что господин Бурдовский, если и
не "сын Павлищева", то ведь почти как "сын Павлищева": потому что ведь его
самого так злобно обманули; он сам искренно считал себя сыном Павлищева!
Выслушайте же, господа, Гаврилу Ардалионовича, кончим это, не сердитесь, не
волнуйтесь, садитесь! Гаврила Ардалионович сейчас нам все это объяснит, и я,
признаюсь, чрезвычайно желаю сам узнать все подробности. Он говорит, что
ездил даже в Псков к вашей матушке, господин Бурдовский, которая вовсе не
умирала, как вас заставили в статье написать... Садитесь, господа, садитесь!
Князь сел и успел опять посадить повскакавшую с мест компанию господина
Бурдовского. В последние десять или двадцать минут он говорил,
разгорячившись, громко, нетерпеливою скороговоркой, увлекшись, стараясь всех
переговорить, перекричать, и уж конечно пришлось ему потом горько раскаяться
в иных вырвавшихся у него теперь словечках и предположениях. Если бы не
разгорячили и не вывели его почти из себя, - не позволил бы он себе так
обнаженно и торопливо высказать вслух иные догадки свои и излишние
откровенности. Но только что сел он на место, как одно жгучее раскаяние до
боли пронзило его сердце: Кроме уж того, что он "обидел" Бурдовского, так
гласно предположив и в нем ту же болезнь, от которой сам лечился в
Швейцарии, - кроме того, предложение десяти тысяч, вместо школы, было
сделано, по его мнению, грубо и неосторожно, как подаяние, и именно тем, что
при людях вслух было высказано. "Надо было бы переждать и предложить завтра
наедине, - тотчас же подумал князь, - а теперь, пожалуй, уж не поправишь!
Да, я идиот, истинный идиот!" решил о
нет теперь никакого сомнения! Он и несчастного господина Бурдовского, и вас
всех, господа, которые благородно пришли поддержать вашего друга (так как он
в поддержке, очевидно, нуждается, ведь я понимаю же это!), он всех вас надул
и всех вас запутал в случай мошеннический, потому что ведь это в сущности
плутовство-мошенничество!
- Как мошенничество!.. Как не "сын Павлищева"?.. Как это можно!.. -
раздавались восклицания. Вся компания Бурдовского была в невыразимом
смятении.
- Да разумеется, мошенничество! Ведь если господин Бурдовский окажется
теперь не "сын Павлищева", то ведь в таком случае требование господина
Бурдовского выходит прямо мошенническое (то-есть, разумеется, если б он знал
истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и
настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин
сожаления, по своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он
тоже выйдет по этому делу мошенником. Да ведь я уже сам убежден, что он
ничего не понимает! Я сам тоже был в таком положении до отъезда в Швейцарию,
также лепетал бессвязные слова, - хочешь выразиться, и не можешь... Я это
понимаю; я могу очень сочувствовать, потому что я сам почти такой же, мне
позволительно говорить! И наконец я все-таки, - несмотря на то, что уже нет
теперь "сына Павлищева", и что все это оказывается мистификацией, я все-таки
не изменяю своего решения и готов возвратить десять тысяч, в память
Павлищева. Я ведь хотел же до господина Бурдовского эти десять тысяч на
школу употребить, в память Павлищева, но ведь теперь это все равно будет,
что на школу, что г-ну Бурдовскому, потому что господин Бурдовский, если и
не "сын Павлищева", то ведь почти как "сын Павлищева": потому что ведь его
самого так злобно обманули; он сам искренно считал себя сыном Павлищева!
Выслушайте же, господа, Гаврилу Ардалионовича, кончим это, не сердитесь, не
волнуйтесь, садитесь! Гаврила Ардалионович сейчас нам все это объяснит, и я,
признаюсь, чрезвычайно желаю сам узнать все подробности. Он говорит, что
ездил даже в Псков к вашей матушке, господин Бурдовский, которая вовсе не
умирала, как вас заставили в статье написать... Садитесь, господа, садитесь!
Князь сел и успел опять посадить повскакавшую с мест компанию господина
Бурдовского. В последние десять или двадцать минут он говорил,
разгорячившись, громко, нетерпеливою скороговоркой, увлекшись, стараясь всех
переговорить, перекричать, и уж конечно пришлось ему потом горько раскаяться
в иных вырвавшихся у него теперь словечках и предположениях. Если бы не
разгорячили и не вывели его почти из себя, - не позволил бы он себе так
обнаженно и торопливо высказать вслух иные догадки свои и излишние
откровенности. Но только что сел он на место, как одно жгучее раскаяние до
боли пронзило его сердце: Кроме уж того, что он "обидел" Бурдовского, так
гласно предположив и в нем ту же болезнь, от которой сам лечился в
Швейцарии, - кроме того, предложение десяти тысяч, вместо школы, было
сделано, по его мнению, грубо и неосторожно, как подаяние, и именно тем, что
при людях вслух было высказано. "Надо было бы переждать и предложить завтра
наедине, - тотчас же подумал князь, - а теперь, пожалуй, уж не поправишь!
Да, я идиот, истинный идиот!" решил о