ление, сказала, что не
могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой
пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без
него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость - все разом говорило во
мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!
Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял
меня за руку.
- Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! - начал он тоже сквозь
слезы, - послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии
жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только
одни вы можете составить мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду
там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои. Когда ворочусь, и если вы меня
не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не
могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю, если через год это
не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется - в том
случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас
каким-нибудь словом я не могу и не смею.
Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке
не говорить об этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и
кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые
три дня и, и...
- И что же? - закричал я в нетерпении услышать конец.
- И до сих пор не являлся! - отвечала Настенька, как будто собираясь с
силами, - ни слуху ни духу...
Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг,
закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих
рыданий.
Я никак не ожидал подобной развязки.
- Настенька! - начал я робким и вкрадчивым голосом, - Настенька! ради
бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет ...
- Здесь, здесь! - подхватила Настенька.- Он здесь, я это знаю. У нас
было условие, тогда еще, В тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы
сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять,
именно на эту набережную. Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я
уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил... Он сказал,
что тотчас же по приезде придет к нам и если я не.откажусь от него, то мы
скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!
И она снова ударилась в слезы.
- Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? - закричал я, вскочив
со скамейки в совершенном отчаянии. - Скажите, Настенька, нельзя ли будет
хоть мне сходить к нему?..
- Разве это возможно? - сказала она, вдруг подняв голову.
- Нет, разумеется, нет! - заметил я, спохватившись.- А вот что:
напишите письмо.
- Нет, это невозможно, это нельзя! - отвечала она решительно, но уже
потупив голову и не смотря на меня.
- Как нельзя? отчего ж нельзя? - продолжал я, ухватившись за свою
идею. - Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и...Ах,
Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета.
Все это можно устроить! Вы же начали первый шаг - отчего же теперь...
- Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...
- Ах, добренькая моя Настенька! - перебил я, не скрывая улыбки, - нет
же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я
вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, - продолжал я, все
более и более восторгаясь от логично
могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой
пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без
него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость - все разом говорило во
мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!
Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял
меня за руку.
- Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! - начал он тоже сквозь
слезы, - послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии
жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только
одни вы можете составить мое счастье. Слушайте: я еду в Москву и пробуду
там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои. Когда ворочусь, и если вы меня
не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не
могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю, если через год это
не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется - в том
случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас
каким-нибудь словом я не могу и не смею.
Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке
не говорить об этом ни слова. Так он захотел. Ну, вот теперь почти и
кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые
три дня и, и...
- И что же? - закричал я в нетерпении услышать конец.
- И до сих пор не являлся! - отвечала Настенька, как будто собираясь с
силами, - ни слуху ни духу...
Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг,
закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих
рыданий.
Я никак не ожидал подобной развязки.
- Настенька! - начал я робким и вкрадчивым голосом, - Настенька! ради
бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет ...
- Здесь, здесь! - подхватила Настенька.- Он здесь, я это знаю. У нас
было условие, тогда еще, В тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы
сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять,
именно на эту набережную. Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я
уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил... Он сказал,
что тотчас же по приезде придет к нам и если я не.откажусь от него, то мы
скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!
И она снова ударилась в слезы.
- Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? - закричал я, вскочив
со скамейки в совершенном отчаянии. - Скажите, Настенька, нельзя ли будет
хоть мне сходить к нему?..
- Разве это возможно? - сказала она, вдруг подняв голову.
- Нет, разумеется, нет! - заметил я, спохватившись.- А вот что:
напишите письмо.
- Нет, это невозможно, это нельзя! - отвечала она решительно, но уже
потупив голову и не смотря на меня.
- Как нельзя? отчего ж нельзя? - продолжал я, ухватившись за свою
идею. - Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и...Ах,
Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета.
Все это можно устроить! Вы же начали первый шаг - отчего же теперь...
- Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...
- Ах, добренькая моя Настенька! - перебил я, не скрывая улыбки, - нет
же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я
вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, - продолжал я, все
более и более восторгаясь от логично