- да и взглянул на меня. А я
уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!
- Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на
домашнем театре Розину играла!
- Так не хотите ли ехать сегодня? - сказал жилец. - У меня билет
пропадает же даром
- Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего ж не поехать? А вот у
меня Настенька в театре никогда не была
Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и
поехали. Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да,
кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы
никогда бы не собрались. Уж какое было впечатление от "Севильского
цирюльника", я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо
смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня
хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала. Ну, радость
какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что
сделалась маленькая лихорадка и я всю ночь бредила о "Севильском
цирюльнике"
Я думала, что после этого он все будет заходить чаше и чаще, - не
тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало,
зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом
съездили. Только уж этим я была совсем недовольна. Я видела, что ему просто
жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и
ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и
читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке
что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть
было не стала больна. Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал
заходить; когда же мы встречались - все на той же лестнице, разумеется, -
он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж
сойдет совсем на крыльцо, а я все еще стою на половине лестницы, красная
как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с
ним повстречаюсь.
Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам
приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что
должно ему опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и
упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не заметила,а он, объявив, что
уезжает от нас, откланялся нам и ушел.
Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и
решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что все кончу вечером, когда
бабушка уйдет спать. Так и случилось. Я навязала в узелок все, что было
платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла
в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же
отворила к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал, что я
привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах.
Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда
же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на
постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья. Он,
кажется, мигом все понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел
на меня, что во мне сердце надорвало.
- Послушайте, - начал он, - послушайте, Настенька, я ничего не могу; я
человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же
мы будем жить, если б я и женился на вас?
Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступ
уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!
- Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на
домашнем театре Розину играла!
- Так не хотите ли ехать сегодня? - сказал жилец. - У меня билет
пропадает же даром
- Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего ж не поехать? А вот у
меня Настенька в театре никогда не была
Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и
поехали. Бабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да,
кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы
никогда бы не собрались. Уж какое было впечатление от "Севильского
цирюльника", я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо
смотрел на меня, так хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня
хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала. Ну, радость
какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что
сделалась маленькая лихорадка и я всю ночь бредила о "Севильском
цирюльнике"
Я думала, что после этого он все будет заходить чаше и чаще, - не
тут-то было. Он почти совсем перестал. Так, один раз в месяц, бывало,
зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом
съездили. Только уж этим я была совсем недовольна. Я видела, что ему просто
жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и
ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и
читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке
что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец, я похудела и чуть
было не стала больна. Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал
заходить; когда же мы встречались - все на той же лестнице, разумеется, -
он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж
сойдет совсем на крыльцо, а я все еще стою на половине лестницы, красная
как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с
ним повстречаюсь.
Теперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам
приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что
должно ему опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и
упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не заметила,а он, объявив, что
уезжает от нас, откланялся нам и ушел.
Что мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и
решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что все кончу вечером, когда
бабушка уйдет спать. Так и случилось. Я навязала в узелок все, что было
платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла
в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же
отворила к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал, что я
привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах.
Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда
же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на
постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья. Он,
кажется, мигом все понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел
на меня, что во мне сердце надорвало.
- Послушайте, - начал он, - послушайте, Настенька, я ничего не могу; я
человек бедный; у меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же
мы будем жить, если б я и женился на вас?
Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступ