аз моих. Наконец
оно выпало у меня из рук, и я закрыл лицо.
- Касатик! а касатик! - начала Матрена.
- Что, старуха?
- А паутину-то я всю с потолка сняла; теперь хоть женись, гостей
созывай, так в ту ж пору...
Я посмотрел на Матрену... Это была еще бодрая, молодая старуха, но, не
знаю отчего, вдруг она представилась мне с потухшим взглядом, с морщинами
на лице, согбенная, дряхлая... Не знаю отчего, мне вдруг представилось, что
комната моя постарела так же, как и старуха. Стены и полы облиняли, все
потускнело; паутины развелось еще больше. Не знаю отчего, когда я взглянул
в окно, мне показалось, что дом, стоявший напротив, тоже одряхлел и
потускнел в свою очередь, что штукатурка на колоннах облупилась и
осыпалась, что карнизы почернели и растрескались и стены из темно-желтого
яркого цвета стали пегие...
Или луч солнца, внезапно выглянув из-за тучи, опять спрятался под
дождевое облако, и все опять потускнело в глазах моих; или, может быть,
передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего
будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет,
постаревшим, в той же комнате, так же одиноким, с той же Матреной, которая
нисколько не поумнела за все эти годы.
Но чтоб я помнил обиду мою, Настенька! Чтоб я нагнал темное облако на
твое ясное, безмятежное счастие, чтоб я, горько упрекнув, нагнал тоску на
твое сердце, уязвил его тайным угрызением и заставил его тоскливо биться в
минуту блаженства, чтоб я измял хоть один из этих нежных цветков, которые
ты вплела в свои черные кудри, когда пошла вместе с ним к алтарю... О,
никогда, никогда! Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна
милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и
счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!
Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на
всю жизнь человеческую?..
Впервые опубликовано: "Отечественные записки", декабрь 1848 г., с
посвящением поэту А.Н.Плещееву. При подготовке издания 1860 г. Достоевский
внес в текст существенные поправки.
оно выпало у меня из рук, и я закрыл лицо.
- Касатик! а касатик! - начала Матрена.
- Что, старуха?
- А паутину-то я всю с потолка сняла; теперь хоть женись, гостей
созывай, так в ту ж пору...
Я посмотрел на Матрену... Это была еще бодрая, молодая старуха, но, не
знаю отчего, вдруг она представилась мне с потухшим взглядом, с морщинами
на лице, согбенная, дряхлая... Не знаю отчего, мне вдруг представилось, что
комната моя постарела так же, как и старуха. Стены и полы облиняли, все
потускнело; паутины развелось еще больше. Не знаю отчего, когда я взглянул
в окно, мне показалось, что дом, стоявший напротив, тоже одряхлел и
потускнел в свою очередь, что штукатурка на колоннах облупилась и
осыпалась, что карнизы почернели и растрескались и стены из темно-желтого
яркого цвета стали пегие...
Или луч солнца, внезапно выглянув из-за тучи, опять спрятался под
дождевое облако, и все опять потускнело в глазах моих; или, может быть,
передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего
будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет,
постаревшим, в той же комнате, так же одиноким, с той же Матреной, которая
нисколько не поумнела за все эти годы.
Но чтоб я помнил обиду мою, Настенька! Чтоб я нагнал темное облако на
твое ясное, безмятежное счастие, чтоб я, горько упрекнув, нагнал тоску на
твое сердце, уязвил его тайным угрызением и заставил его тоскливо биться в
минуту блаженства, чтоб я измял хоть один из этих нежных цветков, которые
ты вплела в свои черные кудри, когда пошла вместе с ним к алтарю... О,
никогда, никогда! Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна
милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и
счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!
Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на
всю жизнь человеческую?..
Впервые опубликовано: "Отечественные записки", декабрь 1848 г., с
посвящением поэту А.Н.Плещееву. При подготовке издания 1860 г. Достоевский
внес в текст существенные поправки.