. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на мое
место Феклу. Фекла - наша работница, она глуха. Фекла села вместо меня;
бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге.
Ну, худо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила,
думая, что я все еще сижу смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка
спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать,
отстегнула булавку да и пустилась бежать...
Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с
нею. Она тотчас же перестала.
- Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что
смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее
все-таки немножко люблю. Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять
посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.
Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушкин свой
дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же
старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин
новый жилец...
- Стало быть, был и старый жилец? - заметил я мимоходом.
- Уж конечно, был, - отвечала Настенька, - и который умел молчать
лучше вас. Правда, уж он едва языком ворочал. Это был старичок, сухой,
немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и
умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить
нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый жилец как
нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий. Так как он не торговался,
то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает "Что, Настенька, наш жилец
молодой или нет?" Я солгать не хотела: "Так, говорю, бабушка, не то чтоб
совсем молодой, а так, не старик". "Ну, и приятной наружности?" -
спрашивает бабушка
Я опять лгать не хочу. "Да, приятной, говорю, наружности бабушка!" А
бабушка говорит: "Ах! наказанье, наказанье! Я это внучка, тебе для того
говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! поди, такой
мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!"
А бабушке все бы в старину! И моложе-то она была в старину, и
солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли, -
все в старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка
сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только
так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а
потом совсем позабыла.
Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату
обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит:
"Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты. Я тотчас же вскочила,
вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет,
чтоб тихонько отшпилить, чтобы жилец не видал, - рванулась так, что
бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец все теперь узнал про
меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, - так
стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка
кричит: "Что ж ты стоишь?" - а я еще пуще... Жилец, как увидел, увидел, что
мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел!
С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да
потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только все был не он, не
приходил. Прошло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой, что у него
книг много французских и что
место Феклу. Фекла - наша работница, она глуха. Фекла села вместо меня;
бабушка в это время заснула в креслах, а я отправилась недалеко к подруге.
Ну, худо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила,
думая, что я все еще сижу смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка
спрашивает, а сама не слышит про что, думала, думала, что ей делать,
отстегнула булавку да и пустилась бежать...
Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с
нею. Она тотчас же перестала.
- Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это я смеюсь, оттого что
смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее
все-таки немножко люблю. Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять
посадили на место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.
Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушкин свой
дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и такой же
старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин
новый жилец...
- Стало быть, был и старый жилец? - заметил я мимоходом.
- Уж конечно, был, - отвечала Настенька, - и который умел молчать
лучше вас. Правда, уж он едва языком ворочал. Это был старичок, сухой,
немой, слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и
умер; а затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить
нельзя: это с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый жилец как
нарочно был молодой человек, нездешний, заезжий. Так как он не торговался,
то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает "Что, Настенька, наш жилец
молодой или нет?" Я солгать не хотела: "Так, говорю, бабушка, не то чтоб
совсем молодой, а так, не старик". "Ну, и приятной наружности?" -
спрашивает бабушка
Я опять лгать не хочу. "Да, приятной, говорю, наружности бабушка!" А
бабушка говорит: "Ах! наказанье, наказанье! Я это внучка, тебе для того
говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! поди, такой
мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!"
А бабушке все бы в старину! И моложе-то она была в старину, и
солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину не так скоро кисли, -
все в старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка
сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только
так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а
потом совсем позабыла.
Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату
обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка же болтлива, и говорит:
"Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты. Я тотчас же вскочила,
вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пришпиленная; нет,
чтоб тихонько отшпилить, чтобы жилец не видал, - рванулась так, что
бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец все теперь узнал про
меня, покраснела, стала на месте как вкопанная да вдруг и заплакала, - так
стыдно и горько стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка
кричит: "Что ж ты стоишь?" - а я еще пуще... Жилец, как увидел, увидел, что
мне его стыдно стало, откланялся и тотчас ушел!
С тех пор я, чуть шум в сенях, как мертвая. Вот, думаю, жилец идет, да
потихоньку на всякий случай и отшпилю булавку. Только все был не он, не
приходил. Прошло две недели; жилец и присылает сказать с Феклой, что у него
книг много французских и что