схоронил свое лучшее время? Ты жил или нет? Смотри,
говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и
за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за
ними тоска и уныние. Побледнеет твой фантастический мир, замрут, утонут
мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев... О, Настенька! ведь
грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего
пожалеть - ничего, ровно ничего... потому что все, что потерял-то, все это,
все было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!
- Ну, не разжалобливайте меня больше! - проговорила Настенька, утирая
слезинку, которая выкатилась из глаз ее. - Теперь кончено! Теперь мы будем
вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся.
Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала
учителя; но, право, я вас понимаю, потому что все, что вы мне пересказали
теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью. Конечно,
я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, - робко
прибавила она, потому что все еще чувствовала какое-то уважение к моей
патетической речи и к моему высокому слогу, - но я очень рада, что вы
совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете
что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после
за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите
мне этот совет?
- Ах, Настенька, - отвечал я, - я хоть и никогда не был советником, и
тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так
жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного
умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите
мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не
полезу в карман.
- Нет, нет! - перебила Настенька, засмеявшись, - мне нужен не один
умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век
свой любили меня!
- Идет, Настенька, идет! - закричал я в восторге, - и если б я уже
двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!
- Руку вашу! - сказала Настенька.
- Вот она! - отвечал я, подавая ей руку.
- Итак, начнемте мою историю!
ИСТОРИЯ НАСТЕНЬКИ
- Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что у меня есть
старая бабушка...
- Если другая половина так же недолга, как и эта... - перебил было я
засмеявшись.
- Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то
я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.
Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой
девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка
была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях. Она же
меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было
пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это
время я и нашалила; уж что я сделала - я вам не скажу; довольно того, что
проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и
сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и
пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю
жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое
время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись - все подле
бабушки
говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. Еще пройдут годы, и
за ними придет угрюмое одиночество, придет с клюкой трясучая старость, а за
ними тоска и уныние. Побледнеет твой фантастический мир, замрут, утонут
мечты твои и осыплются, как желтые листья с деревьев... О, Настенька! ведь
грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего
пожалеть - ничего, ровно ничего... потому что все, что потерял-то, все это,
все было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!
- Ну, не разжалобливайте меня больше! - проговорила Настенька, утирая
слезинку, которая выкатилась из глаз ее. - Теперь кончено! Теперь мы будем
вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся.
Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала
учителя; но, право, я вас понимаю, потому что все, что вы мне пересказали
теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью. Конечно,
я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали, я не училась, - робко
прибавила она, потому что все еще чувствовала какое-то уважение к моей
патетической речи и к моему высокому слогу, - но я очень рада, что вы
совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете
что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после
за то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите
мне этот совет?
- Ах, Настенька, - отвечал я, - я хоть и никогда не был советником, и
тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так
жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного
умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет? Говорите
мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не
полезу в карман.
- Нет, нет! - перебила Настенька, засмеявшись, - мне нужен не один
умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как бы вы уже век
свой любили меня!
- Идет, Настенька, идет! - закричал я в восторге, - и если б я уже
двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!
- Руку вашу! - сказала Настенька.
- Вот она! - отвечал я, подавая ей руку.
- Итак, начнемте мою историю!
ИСТОРИЯ НАСТЕНЬКИ
- Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что у меня есть
старая бабушка...
- Если другая половина так же недолга, как и эта... - перебил было я
засмеявшись.
- Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не то
я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.
Есть у меня старая бабушка. Я к ней попала еще очень маленькой
девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать, что бабушка
была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях. Она же
меня выучила по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было
пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться мы кончили. Вот в это
время я и нашалила; уж что я сделала - я вам не скажу; довольно того, что
проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и
сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и
пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю
жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое
время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись - все подле
бабушки