,
он очень добрый человек, и весьма чувствительный
человек. Я, маточка, сам все это чувствую; со мной потому
и случается-то все такое, что я очень все это чувствую.
Я знаю, чем я вам, голуочик вы мой, обязан!
Узнав вас, я стал, во-первых, и самого себя лучше знать
и вас стал любить; а до вас, ангельчик мой, я был одинок
и как будто спал, а не жил на свете. Они, злодеи-то
мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная,
и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою; говорили,
что я туп, я и в самом деле думал, что я туп,
а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили
темную, так что и сердце и душа моя осветились, и я обрел
душевный покой и узнал, что и я не хуже других;
что только так, не блешу ничем, лоску нет, тону нет, но
все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек.
Ну, а теперь, почувствовав, что я гоним судьбою, что,
униженный ею, предался отрицанию сооственного своего
достоинства, я, удрученный моими бедствиями,
и упал духом. И так как вы теперь все знаете, маточка,
то я умоляю вас слезно не любопытствовать более об
этой материи, ибо сердце мое разрывается, и горько,
тягостно.
Свидетельствую, маточка, вам почтение мое и пребываю
вашим верным
Макаром Девушкиным.
87
Сентября З.
Я не докончила прошлого письма, Макар Алексеевич,
потому что мне было тяжело писать. Иногда бывают
со мной минуты, когда я рада быть одной, одной
грустить, одной тосковать, без раздела, и такие минуты
начинают находить на меня все чаще и чаще. В воспоминаниях
моих есть что-то такое необъяснимое для меня,
что увлекает меня так безотчетно, так сильно, что
я по нескольку часов бываю бесчувственна ко всему
меня окружающему и забываю все, все настоящее. И нет
впечатления в теперешней жизни моей, приятного ль,
тяжелого, грустного, которое бы не напоминало мне чего-
нибудь подобного же в прошедшем моем, и чаще всего
мое детство, мое золотое детство! Но мне становится
всегда тяжело после подобных мгновений. Я как-то слабею,
моя мечтательность изнуряет меня, а здоровье мое
и без того все хуже и хуже становится.
Но сегодня свежее, яркое, блестящее утро, каких мало
здесь осенью, оживило меня, и я радостно его встретила.
Итак, у нас уже осень! Как я любила осень в деревне!
Я еще ребенком была, но и тогда уже много чувствовала.
Осенний вечер я любила больше, чем утро.
Я помню, в двух шагах от нашего дома, под горой, было
озеро. Это озеро,- я как будто вижу его теперь,- это
озеро было такое широкое, светлое, чистое, как хрусталь!
Бывало, если вечер тих,- озеро покойно; на деревах, что
по берегу росли, не шелохнет, вода неподвижна, словно
зеркало. Свежо! холодно! Падает роса на траву, в избах
на берегу засветятся огоньки, стадо пригонят - тут-то
я и ускользну тихонько из дому, чтобы посмотреть на
мое озеро, и засмотрюсь, бывало. Какая-нибудь вязанка
хворосту горит у рыбаков у самой воды, и свет далеко-
далеко по воде льется. Небо такое холодное, синее и по
краям разведено все красными. огненными полосами, и
эти полосы все бледнее и бледнее становятся; выходит
месяц; воздух такой звонкий, порхнет ли испуганная
пташка, камыш ли зазвенит от легонького ветерка, или
рыба всплеснется в воде,- все, бывало, слышно. По синей
воде встает белый пар, тонкий, прозрачный. Даль
темнеет; все как-то тонет в тумане, а вблизи так все резко
обточено, словно резцом обрезано,- лодка, берег,
острова; бочка какая-нибудь, брошенная, забытая у самого
берега, чуть-чуть колышется на воде, ветка рак
он очень добрый человек, и весьма чувствительный
человек. Я, маточка, сам все это чувствую; со мной потому
и случается-то все такое, что я очень все это чувствую.
Я знаю, чем я вам, голуочик вы мой, обязан!
Узнав вас, я стал, во-первых, и самого себя лучше знать
и вас стал любить; а до вас, ангельчик мой, я был одинок
и как будто спал, а не жил на свете. Они, злодеи-то
мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная,
и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою; говорили,
что я туп, я и в самом деле думал, что я туп,
а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили
темную, так что и сердце и душа моя осветились, и я обрел
душевный покой и узнал, что и я не хуже других;
что только так, не блешу ничем, лоску нет, тону нет, но
все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек.
Ну, а теперь, почувствовав, что я гоним судьбою, что,
униженный ею, предался отрицанию сооственного своего
достоинства, я, удрученный моими бедствиями,
и упал духом. И так как вы теперь все знаете, маточка,
то я умоляю вас слезно не любопытствовать более об
этой материи, ибо сердце мое разрывается, и горько,
тягостно.
Свидетельствую, маточка, вам почтение мое и пребываю
вашим верным
Макаром Девушкиным.
87
Сентября З.
Я не докончила прошлого письма, Макар Алексеевич,
потому что мне было тяжело писать. Иногда бывают
со мной минуты, когда я рада быть одной, одной
грустить, одной тосковать, без раздела, и такие минуты
начинают находить на меня все чаще и чаще. В воспоминаниях
моих есть что-то такое необъяснимое для меня,
что увлекает меня так безотчетно, так сильно, что
я по нескольку часов бываю бесчувственна ко всему
меня окружающему и забываю все, все настоящее. И нет
впечатления в теперешней жизни моей, приятного ль,
тяжелого, грустного, которое бы не напоминало мне чего-
нибудь подобного же в прошедшем моем, и чаще всего
мое детство, мое золотое детство! Но мне становится
всегда тяжело после подобных мгновений. Я как-то слабею,
моя мечтательность изнуряет меня, а здоровье мое
и без того все хуже и хуже становится.
Но сегодня свежее, яркое, блестящее утро, каких мало
здесь осенью, оживило меня, и я радостно его встретила.
Итак, у нас уже осень! Как я любила осень в деревне!
Я еще ребенком была, но и тогда уже много чувствовала.
Осенний вечер я любила больше, чем утро.
Я помню, в двух шагах от нашего дома, под горой, было
озеро. Это озеро,- я как будто вижу его теперь,- это
озеро было такое широкое, светлое, чистое, как хрусталь!
Бывало, если вечер тих,- озеро покойно; на деревах, что
по берегу росли, не шелохнет, вода неподвижна, словно
зеркало. Свежо! холодно! Падает роса на траву, в избах
на берегу засветятся огоньки, стадо пригонят - тут-то
я и ускользну тихонько из дому, чтобы посмотреть на
мое озеро, и засмотрюсь, бывало. Какая-нибудь вязанка
хворосту горит у рыбаков у самой воды, и свет далеко-
далеко по воде льется. Небо такое холодное, синее и по
краям разведено все красными. огненными полосами, и
эти полосы все бледнее и бледнее становятся; выходит
месяц; воздух такой звонкий, порхнет ли испуганная
пташка, камыш ли зазвенит от легонького ветерка, или
рыба всплеснется в воде,- все, бывало, слышно. По синей
воде встает белый пар, тонкий, прозрачный. Даль
темнеет; все как-то тонет в тумане, а вблизи так все резко
обточено, словно резцом обрезано,- лодка, берег,
острова; бочка какая-нибудь, брошенная, забытая у самого
берега, чуть-чуть колышется на воде, ветка рак