вы не стыдитесь: это ложный стыд. Только бы вы
искреннее раскаяние принесли. Надейтесь на бога. Он
все устроит к лучшему.
В. Д.
Варвара Алексеевна, маточка!
Августа 19.
Стыдно мне, ясочка моя, Варвара Алексеевна,совсем
застыдился. Впрочем, что ж тут такого, маточка, особенного?
Отчего же сердца своего не поразвеселить? Я тогда
про подошвы мои и не думаю, потому что подошва
вздор и всегда останется простой, подлой, грязной по-
85
дошвой. Да и сапоги тоже вздор. И мудрецы греческие
без сапог хаживали, так чего же нашему-то брату с таким
недостойным предметом нянчиться? За что ж обижать,
за что ж презирать меня в таком случае? Эх! маточка,
маточка, нашли что писать! А Федоре скажите,
что она баба вздорная, беспокойная, буйная и вдобавок
глупая, невыразимо глупая! Что же касается до седины
моей, то и в этом вы ошибаетесь, родная моя, потому что
я вовсе не такой старик, как вы думаете. Емеля вам кланяется.
Пишете вы, что сокрушались и плакали; а я вам
пишу, что я тоже сокрушался и плакал. В заключение
желаю вам всякого здоровья и благополучия, а что до
меня касается, то я тоже здоров и благополучен и пребываю
вашим, ангельчик мой, другом
Макаром Девушкиным.
Августа 21.
Милостивая государыня и любезный друг,
Варвара Алексеевна!
Чувствую, что я виноват, чувствую, что я провинился
перед вами, да в, по-моему, выгоды-то из этого нет
никакой, маточка, что я все это чувствую, уж что вы
там ни говорите. Я и прежде проступка моего все это
чувствовал, но вот упал же духом, с сознанием вины
упал. Маточка моя, я не зол и не жестокосерден; а для
того чтобы растерзать сердечко ваше, голубка моя, нужно
быть не более, не менее как кровожадным тигром,
ну, а у меня сердце овечье, и я, как и вам известно, не
имею позыва к кровожадности; следственно, ангельчих
мой, я и не совсем виноват в проступке моем, так же как
и ни сердце, ни мысли мои не виноваты; а уж так, я и
не знаю, что виновато. Уж такое дело темное, маточка!
Тридцать копеек серебром мне прислали, а потом прислали
двугривенничек; у меня сердце и заныло, глядя
на ваши сиротские денежки. Сами ручку свою обожгли,
голодать скоро будете, а пишете, чтоб я табаку купил.
Ну, как же мне было поступить в таком случае? Или уж
так, без зазрения совести, подобно разбойнику, вас, сироточку,
начать грабить! Тут-то я и упал духом, маточка,
то есть сначала, чувствуя поневоле, что никуда не
гожусь и что я сам немногим разве получше подошвы
86
своей, счел неприличным принимать себя за что-нибудь
значащее, а напротив, самого себя стал считать
чем-то неприличным и в некоторой степени неблагопристойным.
Ну, а как потерял к себе самому уважение,
как предался отрицанию добрых качеств своих и своего
достоинства, так уж тут и все пропадай, тут уж и падение!
Это так уже судьбою определено, и я в этом не
виноват. Я сначала вышел немножко поосвежиться.
Тут уж все пришлось одно к одному: и природа была
такая слезливая, и погода холодная, и дождь, ну и Емеля
тут же случился. Он, Варенька, уже все заложил
что имел, все у него пошло в свое место. и как я его
встретил, так он уже двое суток маковой росинки во
рту не видал, так что уж хотел такое закладывать, чего
никак и заложить нельзя, затем что и закладов таких не
бывает. Ну, что же, Варенька, уступил я более из сострадания
к человечеству, чем по собственному влечению.
Так вот как грех этот произошел, маточка! Мы уж
как вместе с ним плакали! Вас вспоминали. Он предобрый
искреннее раскаяние принесли. Надейтесь на бога. Он
все устроит к лучшему.
В. Д.
Варвара Алексеевна, маточка!
Августа 19.
Стыдно мне, ясочка моя, Варвара Алексеевна,совсем
застыдился. Впрочем, что ж тут такого, маточка, особенного?
Отчего же сердца своего не поразвеселить? Я тогда
про подошвы мои и не думаю, потому что подошва
вздор и всегда останется простой, подлой, грязной по-
85
дошвой. Да и сапоги тоже вздор. И мудрецы греческие
без сапог хаживали, так чего же нашему-то брату с таким
недостойным предметом нянчиться? За что ж обижать,
за что ж презирать меня в таком случае? Эх! маточка,
маточка, нашли что писать! А Федоре скажите,
что она баба вздорная, беспокойная, буйная и вдобавок
глупая, невыразимо глупая! Что же касается до седины
моей, то и в этом вы ошибаетесь, родная моя, потому что
я вовсе не такой старик, как вы думаете. Емеля вам кланяется.
Пишете вы, что сокрушались и плакали; а я вам
пишу, что я тоже сокрушался и плакал. В заключение
желаю вам всякого здоровья и благополучия, а что до
меня касается, то я тоже здоров и благополучен и пребываю
вашим, ангельчик мой, другом
Макаром Девушкиным.
Августа 21.
Милостивая государыня и любезный друг,
Варвара Алексеевна!
Чувствую, что я виноват, чувствую, что я провинился
перед вами, да в, по-моему, выгоды-то из этого нет
никакой, маточка, что я все это чувствую, уж что вы
там ни говорите. Я и прежде проступка моего все это
чувствовал, но вот упал же духом, с сознанием вины
упал. Маточка моя, я не зол и не жестокосерден; а для
того чтобы растерзать сердечко ваше, голубка моя, нужно
быть не более, не менее как кровожадным тигром,
ну, а у меня сердце овечье, и я, как и вам известно, не
имею позыва к кровожадности; следственно, ангельчих
мой, я и не совсем виноват в проступке моем, так же как
и ни сердце, ни мысли мои не виноваты; а уж так, я и
не знаю, что виновато. Уж такое дело темное, маточка!
Тридцать копеек серебром мне прислали, а потом прислали
двугривенничек; у меня сердце и заныло, глядя
на ваши сиротские денежки. Сами ручку свою обожгли,
голодать скоро будете, а пишете, чтоб я табаку купил.
Ну, как же мне было поступить в таком случае? Или уж
так, без зазрения совести, подобно разбойнику, вас, сироточку,
начать грабить! Тут-то я и упал духом, маточка,
то есть сначала, чувствуя поневоле, что никуда не
гожусь и что я сам немногим разве получше подошвы
86
своей, счел неприличным принимать себя за что-нибудь
значащее, а напротив, самого себя стал считать
чем-то неприличным и в некоторой степени неблагопристойным.
Ну, а как потерял к себе самому уважение,
как предался отрицанию добрых качеств своих и своего
достоинства, так уж тут и все пропадай, тут уж и падение!
Это так уже судьбою определено, и я в этом не
виноват. Я сначала вышел немножко поосвежиться.
Тут уж все пришлось одно к одному: и природа была
такая слезливая, и погода холодная, и дождь, ну и Емеля
тут же случился. Он, Варенька, уже все заложил
что имел, все у него пошло в свое место. и как я его
встретил, так он уже двое суток маковой росинки во
рту не видал, так что уж хотел такое закладывать, чего
никак и заложить нельзя, затем что и закладов таких не
бывает. Ну, что же, Варенька, уступил я более из сострадания
к человечеству, чем по собственному влечению.
Так вот как грех этот произошел, маточка! Мы уж
как вместе с ним плакали! Вас вспоминали. Он предобрый