в уголок за книжку -
смирно, тихо, пошевелиться, бывало, не смею.
Три месяца спустя по приезде нашем в Петербург
меня отдали в пансион. Вот грустно-то было мне сначала
в чужих людях! Все так сухо, неприветливо было,-
гувернантки такие крикуньи, девицы такие насмешницы,
а я такая дикарка. Строго, взыскательно! Часы на все
положенные, общий стол, скучные учителя - все это меня
сначала истерзало, измучило. Я там и спать не могла.
Плачу, бывало, целую ночь, длинную, скучную, холодную
ночь. Бывало, по вечерам все повторяют или учат
уроки; я сижу себе за разговорами или вокабулами, шевельнуться
не смею, а сама все думаю про домашний
наш угол, про батюшку, про матушку, про мою старушку
няню, про нянины сказки... ах, как сгрустнется! Об
самой пустой вещице в доме, и о той с удовольствием
вспоминаешь. Думаешь-думаешь: вот как бы хорошо теперь
было дома! Сидела бы я в маленькой комнатке
нашей, у самовара, вместе с нашими; было бы так тепло,
хорошо, знакомо. Как бы, думаешь, обняла теперь
матушку, крепко-крепко, горячо-горячо! Думаешь-думаешь,
да и заплачешь тихонько с тоски, давя в груди слезы,
и нейдут на ум вокабулы. Как к завтра урока не
выучишь; всю ночь снятся учитель, мадам, девицы; всю
ночь во сне уроки твердишь, а на другой день ничего
не знаешь. Поставят на колени, дадут одно кушанье.
Я была такая невеселая, скучная. Сначала все девицы
надо мной смеялись, дразнили меня, сбивали, когда я го-
20
ворила уроки, щипали, когда мы в рядах шли к обеду
или к чаю, жаловались на меня ни за что ни про что
гувернантке. Зато какой рай, когда няня придет, бывало,
за мной в субботу вечером. Так и обниму, бывало, мою
старушку в исступлении радости. Она меня оденет, укутает,
дорогою не поспевает за мной, а я ей все болтаю,
болтаю, рассказываю. Домой приду веселая, радостная,
крепко обниму наших, как будто после десятилетней разлуки.
Начнутся толки, разговоры, рассказы; со всеми
здороваешься, смеешься, хохочешь, бегаешь, прыгаешь.
С батюшкой начнутся разговоры серьезные, о науках,
о наших учителях, о французском языке, о грамматике
Ломонда - и все мы так веселы, так довольны. Мне и
теперь весело вспоминать об этих минутах. Я всеми силами
старалась учиться и угождать батюшке. Я видела,
что он последнее на меня отдавал, а сам бился бог знает
как. С каждым днем он становился все мрачнее, недовольнее,
сердитее; характер его совсем испортился:
дела не удавались, долгов было пропасть. Матушка, бывало,
и плакать боялась, слова сказать боялась, чтобы
не рассердить батюшку; сделалась больная такая; все
худела, худела и стала дурно кашлять. Я, бывало, приду
из пансиона - все такие грустные лица; матушка потихоньку
плачет, батюшка сердится. Начнутся упреки,
укоры. Батюшка начнет говорить, что я ему не доставляю
никаких радостей, никаких утешений; что они из-за
меня последнего лишаются, а я до сих пор не говорю
по-французски; одним словом, все неудачи, все несчастия,
все, все вымещалось на мне и на матушке. А как
можно было мучить бедную матушку? Глядя на нее,
сердце разрывалось, бывало: щеки ее ввалились, глаза
впали, в лице был такой чахоточный цвет. Мне доставалось
больше всех. Начиналось всегда из пустяков, а потом
уж бог знает до чего доходило; часто я даже не
понимала, о чем идет дело. Чего не причиталось!..
И французский язык, и что я большая дура, и что содержательница
нашего пансиона нерадивая, глупая женщина;
что она об нашей нравственности не заботится; что
батюшка службы себе до сих
смирно, тихо, пошевелиться, бывало, не смею.
Три месяца спустя по приезде нашем в Петербург
меня отдали в пансион. Вот грустно-то было мне сначала
в чужих людях! Все так сухо, неприветливо было,-
гувернантки такие крикуньи, девицы такие насмешницы,
а я такая дикарка. Строго, взыскательно! Часы на все
положенные, общий стол, скучные учителя - все это меня
сначала истерзало, измучило. Я там и спать не могла.
Плачу, бывало, целую ночь, длинную, скучную, холодную
ночь. Бывало, по вечерам все повторяют или учат
уроки; я сижу себе за разговорами или вокабулами, шевельнуться
не смею, а сама все думаю про домашний
наш угол, про батюшку, про матушку, про мою старушку
няню, про нянины сказки... ах, как сгрустнется! Об
самой пустой вещице в доме, и о той с удовольствием
вспоминаешь. Думаешь-думаешь: вот как бы хорошо теперь
было дома! Сидела бы я в маленькой комнатке
нашей, у самовара, вместе с нашими; было бы так тепло,
хорошо, знакомо. Как бы, думаешь, обняла теперь
матушку, крепко-крепко, горячо-горячо! Думаешь-думаешь,
да и заплачешь тихонько с тоски, давя в груди слезы,
и нейдут на ум вокабулы. Как к завтра урока не
выучишь; всю ночь снятся учитель, мадам, девицы; всю
ночь во сне уроки твердишь, а на другой день ничего
не знаешь. Поставят на колени, дадут одно кушанье.
Я была такая невеселая, скучная. Сначала все девицы
надо мной смеялись, дразнили меня, сбивали, когда я го-
20
ворила уроки, щипали, когда мы в рядах шли к обеду
или к чаю, жаловались на меня ни за что ни про что
гувернантке. Зато какой рай, когда няня придет, бывало,
за мной в субботу вечером. Так и обниму, бывало, мою
старушку в исступлении радости. Она меня оденет, укутает,
дорогою не поспевает за мной, а я ей все болтаю,
болтаю, рассказываю. Домой приду веселая, радостная,
крепко обниму наших, как будто после десятилетней разлуки.
Начнутся толки, разговоры, рассказы; со всеми
здороваешься, смеешься, хохочешь, бегаешь, прыгаешь.
С батюшкой начнутся разговоры серьезные, о науках,
о наших учителях, о французском языке, о грамматике
Ломонда - и все мы так веселы, так довольны. Мне и
теперь весело вспоминать об этих минутах. Я всеми силами
старалась учиться и угождать батюшке. Я видела,
что он последнее на меня отдавал, а сам бился бог знает
как. С каждым днем он становился все мрачнее, недовольнее,
сердитее; характер его совсем испортился:
дела не удавались, долгов было пропасть. Матушка, бывало,
и плакать боялась, слова сказать боялась, чтобы
не рассердить батюшку; сделалась больная такая; все
худела, худела и стала дурно кашлять. Я, бывало, приду
из пансиона - все такие грустные лица; матушка потихоньку
плачет, батюшка сердится. Начнутся упреки,
укоры. Батюшка начнет говорить, что я ему не доставляю
никаких радостей, никаких утешений; что они из-за
меня последнего лишаются, а я до сих пор не говорю
по-французски; одним словом, все неудачи, все несчастия,
все, все вымещалось на мне и на матушке. А как
можно было мучить бедную матушку? Глядя на нее,
сердце разрывалось, бывало: щеки ее ввалились, глаза
впали, в лице был такой чахоточный цвет. Мне доставалось
больше всех. Начиналось всегда из пустяков, а потом
уж бог знает до чего доходило; часто я даже не
понимала, о чем идет дело. Чего не причиталось!..
И французский язык, и что я большая дура, и что содержательница
нашего пансиона нерадивая, глупая женщина;
что она об нашей нравственности не заботится; что
батюшка службы себе до сих