е было загадочно, так же как
и ее занятия. Она всегда суетилась, всегда была озабочена,
выезжала и выходила по нескольку раз в день; но
что она делала, о чем заботилась и для чего заботилась,
этого я никак не могла угадать. Знакомство у ней было
большое и разнообразное. К ней все, бывало, гости ездили,
и все бог знает какие люди, всегда по каким-то
делам и на минутку. Матушка всегда уводила меня
в нашу комнату, бывало, только что зазвенит колокольчик.
Анна Федоровна ужасно сердилась за это на матушку
и беспрерывно твердила, что уж мы слишком горды,
что не по силам горды, что было бы еще чем гордиться,
и по целым часам не умолкала. Я не понимала
тогда этих упреков в гордости; точно так же я только
теперь узнала или по крайней мере предугадываю, почему
матушка не решалась жить у Анны Федоровны. Злая
женщина была Анна Федоровна; она беспрерывно нас
мучила. До сих пор для меня тайна, зачем именно она
приглашала нас к себе? Сначала она была с нами довольно
ласкова,- а потом уж и выказала свой настоящий
характер вполне, как увидала, что мы совершенно
беспомощны и что нам идти некуда. Впоследствии со
мной она сделалась весьма ласкова, даже как-то грубо
ласкова, до лести, но сначала и я терпела заодно с ма-
23
тушкой. Поминутно попрекала она нас; только и делала,
что твердила о своих благодеяниях. Посторонним людям
рекомендовала нас как своих бедных родственниц, вдовицу
и сироту беспомощных, которых она из милости,
ради любви христианской, у себя приютила. За столом
каждый кусок, который мы брали, следила глазами, а
если мы не ели, так опять начиналась история: дескать,
мы гнушаемся; не взыщите, чем богата, тем и рада, было
ли бы еще у нас самих лучше. Батюшку поминутно
бранила: говорила, что лучше других хотел быть, да
худо и вышло; дескать, жену с дочерью пустил по миру,
и что не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской
души, сострадательной, так еще бог знает
пришлось бы, может быть, среди улицы с голоду сгнить.
Чего-чего она не говорила! Не так горько, как отвратительно
было ее слушать. Матушка поминутно плакала;
здоровье ее становилось день от дня хуже, она
видимо чахла, а между тем мы с нею работали с утра
до ночи, доставали заказную работу, шили, что очень
не нравилось Анне Федоровне; она поминутно говорила,
что у нее не модный магазин в доме. Но нужно было
одеваться, нужно было на ненредвидимые расходы откладывать,
нужно было непременно свои деньги иметь.
Мы на всякий случай копили, надеялись, что можно
будет со временем переехать куда-нибудь. Но матушка
последнее здоровье свое потеряла на работе: она слабела
с каждым днем. Болезнь, как червь, видимо подтачивала
жизнь ее и близила к гробу. Я все видела, все
чувствовала, все выстрадала; все это было на глазах
моих!
Дни проходили за днями, и каждый день был похож
на предыдущий. Мы жили тихо, как будто и не в городе.
Анна Федоровна мало-помалу утихала, по мере
того как сама стала вполне сознавать свое владычество.
Ей, впрочем, никогда и никто не думал прекословить.
В нашей комнате мы были отделены от ее половины
коридором, а рядом с нами, как я уже упоминала, жил
Покровский. Он учил Сашу французскому и немецкому
языкам, истории, географии - всем наукам, как говорила
Анна Федоровна, и за то получал от нее квартиру
и стол; Саша была препонятливая девочка, хотя резвая
и шалунья; ей было тогда лет тринадцать. Анна
Федоровна заметила матушке, что недурно бы было,
если бы и я стала учиться, затем что в пансио
и ее занятия. Она всегда суетилась, всегда была озабочена,
выезжала и выходила по нескольку раз в день; но
что она делала, о чем заботилась и для чего заботилась,
этого я никак не могла угадать. Знакомство у ней было
большое и разнообразное. К ней все, бывало, гости ездили,
и все бог знает какие люди, всегда по каким-то
делам и на минутку. Матушка всегда уводила меня
в нашу комнату, бывало, только что зазвенит колокольчик.
Анна Федоровна ужасно сердилась за это на матушку
и беспрерывно твердила, что уж мы слишком горды,
что не по силам горды, что было бы еще чем гордиться,
и по целым часам не умолкала. Я не понимала
тогда этих упреков в гордости; точно так же я только
теперь узнала или по крайней мере предугадываю, почему
матушка не решалась жить у Анны Федоровны. Злая
женщина была Анна Федоровна; она беспрерывно нас
мучила. До сих пор для меня тайна, зачем именно она
приглашала нас к себе? Сначала она была с нами довольно
ласкова,- а потом уж и выказала свой настоящий
характер вполне, как увидала, что мы совершенно
беспомощны и что нам идти некуда. Впоследствии со
мной она сделалась весьма ласкова, даже как-то грубо
ласкова, до лести, но сначала и я терпела заодно с ма-
23
тушкой. Поминутно попрекала она нас; только и делала,
что твердила о своих благодеяниях. Посторонним людям
рекомендовала нас как своих бедных родственниц, вдовицу
и сироту беспомощных, которых она из милости,
ради любви христианской, у себя приютила. За столом
каждый кусок, который мы брали, следила глазами, а
если мы не ели, так опять начиналась история: дескать,
мы гнушаемся; не взыщите, чем богата, тем и рада, было
ли бы еще у нас самих лучше. Батюшку поминутно
бранила: говорила, что лучше других хотел быть, да
худо и вышло; дескать, жену с дочерью пустил по миру,
и что не нашлось бы родственницы благодетельной, христианской
души, сострадательной, так еще бог знает
пришлось бы, может быть, среди улицы с голоду сгнить.
Чего-чего она не говорила! Не так горько, как отвратительно
было ее слушать. Матушка поминутно плакала;
здоровье ее становилось день от дня хуже, она
видимо чахла, а между тем мы с нею работали с утра
до ночи, доставали заказную работу, шили, что очень
не нравилось Анне Федоровне; она поминутно говорила,
что у нее не модный магазин в доме. Но нужно было
одеваться, нужно было на ненредвидимые расходы откладывать,
нужно было непременно свои деньги иметь.
Мы на всякий случай копили, надеялись, что можно
будет со временем переехать куда-нибудь. Но матушка
последнее здоровье свое потеряла на работе: она слабела
с каждым днем. Болезнь, как червь, видимо подтачивала
жизнь ее и близила к гробу. Я все видела, все
чувствовала, все выстрадала; все это было на глазах
моих!
Дни проходили за днями, и каждый день был похож
на предыдущий. Мы жили тихо, как будто и не в городе.
Анна Федоровна мало-помалу утихала, по мере
того как сама стала вполне сознавать свое владычество.
Ей, впрочем, никогда и никто не думал прекословить.
В нашей комнате мы были отделены от ее половины
коридором, а рядом с нами, как я уже упоминала, жил
Покровский. Он учил Сашу французскому и немецкому
языкам, истории, географии - всем наукам, как говорила
Анна Федоровна, и за то получал от нее квартиру
и стол; Саша была препонятливая девочка, хотя резвая
и шалунья; ей было тогда лет тринадцать. Анна
Федоровна заметила матушке, что недурно бы было,
если бы и я стала учиться, затем что в пансио