приходилось прислоняться к стене.
"Нет, лучше смерть, - думал он, - лучше смерть", - шептал он воспаленными,
дрожащими губами, мало думая о том, что говорит. Он ходил очень долго;
наконец, почувствовав, что промок до костей, и заметив в первый раз, что
дождь идет ливнем, воротился домой. Неподалеку от дома он увидел своего
дворника. Ему показалось, что татарин несколько времени пристально и с
любопытством смотрел на него и потом пошел своею дорогою, когда заметил,
что его увидали.
- Здравствуй, - сказал Ордынов, нагнав его. - Как тебя зовут?
- Дворник зовут, - отвечал тот, скаля зубы.
- Ты давно здесь дворником?
- Давно.
- Хозяин мой мещанин?
- Мещанин, коли сказывал.
- Что ж он делает?
- Больна; живет, бога молит, - вот.
- А это жена его?
- Какая жена?
- Что с ним живет?
- Жена, коли сказывал. Прощай, барин.
Татарин тронул шапку и вошел в конуру свою.
Ордынов вошел в свою квартиру. Старуха, шамкая и что-то ворча про
себя, отворила ему дверь, опять заперла ее на щеколду и полезла на печь, на
которой доживала свой век. Уже смеркалось. Ордынов пошел достать огня и
увидел, что дверь к хозяевам заперта на замок. Он кликнул старуху, которая,
приподнявшись на локоть, зорко смотрела на него с печки, казалось
раздумывая, что бы ему нужно было у хозяйского замка; она молча сбросила
ему пачку спичек. Он воротился в комнату и принялся опять, в сотый раз, за
свои вещи и книги. Но мало-помалу, недоумевая, что с ним делается, присел
на лавку, и ему показалось, что он заснул. По временам приходил он в себя и
догадывался, что сон его был не сон, а какое-то мучительное, болезненное
забытье. Он слышал, как стукнула дверь, как отворилась она, и догадался,
что это воротились хозяева от вечерни. Тут ему пришло в голову, что нужно
было пойти к ним зачем-то. Он привстал, и показалось что он уже идет к ним,
но оступился и упал на кучу дров, брошенных старухою среди комнаты. Тут он
совершенно забылся и, раскрыв глаза после долгого-долгого времени, с
удивлением заметил, что лежит на той же лавке, так, как был, одетый, и что
над ним с нежною заботливостью склонялось лицо женщины, дивно прекрасное и
как будто все омоченное тихими, материнскими слезами. Он слышал, как
положили ему под голову подушку и одели чем-то теплым и как чья-то нежная
рука легла на горячий лоб его. Он хотел поблагодарить, он хотел взять эту
руку, поднести к запекшимся губам своим, омочить ее слезами и целовать,
целовать целую вечность. Ему хотелось что-то много сказать, но что такое -
он сам не знал того; ему захотелось умереть в эту минуту. Но руки его были
как свинцовые и не двигались; он как будто онемел и слышал только, как
разлетается кровь его по всем жилам, как будто приподымая его на постели.
Кто-то дал ему воды... Наконец он впал в беспамятство.
Он проснулся поутру часов в восемь. Солнце сыпало золотым снопом лучи
свои сквозь зеленые, заплесневелые окна его комнаты; какое-то отрадное
ощущение нежило все члены больного. Он был спокоен и тих, бесконечно
счастлив. Ему казалось, что кто-то был сейчас у его изголовья. Он
проснулся, заботливо ища вокруг себя это невидимое существо; ему так
хотелось обнять своего друга и сказать первый раз в жизни: "Здравствуй,
добрый день тебе, мой милый".
- Как же ты долго спишь! - сказал нежный женский голос. Ордынов
оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце, улыбкою
лицо красавицы хозяйки его.
"Нет, лучше смерть, - думал он, - лучше смерть", - шептал он воспаленными,
дрожащими губами, мало думая о том, что говорит. Он ходил очень долго;
наконец, почувствовав, что промок до костей, и заметив в первый раз, что
дождь идет ливнем, воротился домой. Неподалеку от дома он увидел своего
дворника. Ему показалось, что татарин несколько времени пристально и с
любопытством смотрел на него и потом пошел своею дорогою, когда заметил,
что его увидали.
- Здравствуй, - сказал Ордынов, нагнав его. - Как тебя зовут?
- Дворник зовут, - отвечал тот, скаля зубы.
- Ты давно здесь дворником?
- Давно.
- Хозяин мой мещанин?
- Мещанин, коли сказывал.
- Что ж он делает?
- Больна; живет, бога молит, - вот.
- А это жена его?
- Какая жена?
- Что с ним живет?
- Жена, коли сказывал. Прощай, барин.
Татарин тронул шапку и вошел в конуру свою.
Ордынов вошел в свою квартиру. Старуха, шамкая и что-то ворча про
себя, отворила ему дверь, опять заперла ее на щеколду и полезла на печь, на
которой доживала свой век. Уже смеркалось. Ордынов пошел достать огня и
увидел, что дверь к хозяевам заперта на замок. Он кликнул старуху, которая,
приподнявшись на локоть, зорко смотрела на него с печки, казалось
раздумывая, что бы ему нужно было у хозяйского замка; она молча сбросила
ему пачку спичек. Он воротился в комнату и принялся опять, в сотый раз, за
свои вещи и книги. Но мало-помалу, недоумевая, что с ним делается, присел
на лавку, и ему показалось, что он заснул. По временам приходил он в себя и
догадывался, что сон его был не сон, а какое-то мучительное, болезненное
забытье. Он слышал, как стукнула дверь, как отворилась она, и догадался,
что это воротились хозяева от вечерни. Тут ему пришло в голову, что нужно
было пойти к ним зачем-то. Он привстал, и показалось что он уже идет к ним,
но оступился и упал на кучу дров, брошенных старухою среди комнаты. Тут он
совершенно забылся и, раскрыв глаза после долгого-долгого времени, с
удивлением заметил, что лежит на той же лавке, так, как был, одетый, и что
над ним с нежною заботливостью склонялось лицо женщины, дивно прекрасное и
как будто все омоченное тихими, материнскими слезами. Он слышал, как
положили ему под голову подушку и одели чем-то теплым и как чья-то нежная
рука легла на горячий лоб его. Он хотел поблагодарить, он хотел взять эту
руку, поднести к запекшимся губам своим, омочить ее слезами и целовать,
целовать целую вечность. Ему хотелось что-то много сказать, но что такое -
он сам не знал того; ему захотелось умереть в эту минуту. Но руки его были
как свинцовые и не двигались; он как будто онемел и слышал только, как
разлетается кровь его по всем жилам, как будто приподымая его на постели.
Кто-то дал ему воды... Наконец он впал в беспамятство.
Он проснулся поутру часов в восемь. Солнце сыпало золотым снопом лучи
свои сквозь зеленые, заплесневелые окна его комнаты; какое-то отрадное
ощущение нежило все члены больного. Он был спокоен и тих, бесконечно
счастлив. Ему казалось, что кто-то был сейчас у его изголовья. Он
проснулся, заботливо ища вокруг себя это невидимое существо; ему так
хотелось обнять своего друга и сказать первый раз в жизни: "Здравствуй,
добрый день тебе, мой милый".
- Как же ты долго спишь! - сказал нежный женский голос. Ордынов
оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце, улыбкою
лицо красавицы хозяйки его.