- Как ты долго был болен, - говорила она, - полно, вставай; что
неволишь себя? Волюшка хлеба слаще, солнца краше. Вставай, голубь мой,
вставай.
Ордынов схватил и крепко сжал ее руку. Ему казалось, что он все еще
видит сон.
- Подожди, я тебе чаю готовила; хочешь чаю? Захоти; тебе лучше будет.
Я сама хворала и знаю.
- Да, дай мне пить, - сказал Ордынов слабым голосом и стал на ноги. Он
еще был очень слаб. Озноб пробежал по спине его, все члены его болели и как
будто были разбиты. Но на сердце его было ясно, и лучи солнца, казалось,
согревали его какою-то торжественною, светлою радостью. Он чувствовал, что
новая, сильная, невидимая жизнь началась для него. Голова его слегка
закружилась.
- Ведь тебя зовут Васильем? - спросила она, - я иль ослышалась, иль,
сдается, тебя хозяин так вчера назвал.
- Да, Василий. А тебя как зовут? - сказал Ордынов, приближаясь к ней и
едва устояв на ногах. Он покачнулся. Она схватила его за руки, поддержала и
засмеялась.
- Меня Катериной, - сказала она, смотря ему в глаза своими, большими,
ясными, голубыми глазами. Оба держали друг друга за руки.
- Ты мне хочешь что-то сказать? - проговорила она наконец.
- Не знаю, - отвечал Ордынов. У него помутилось зрение.
- Видишь какой. Полно, голубь мой, полно; не горюй, не тужи; садись
сюда, к солнцу, за стол; сиди смирно, а за мной не ходи, - прибавила она,
видя, что молодой человек сделал движение, как будто удерживая ее, - я
сейчас сама к тебе буду; успеешь на меня наглядеться. - Через минуту она
принесла чаю, поставила на стол и села напротив его.
- На, напейся, - сказала она. - Что, болит твоя голова?
- Нет, теперь не болит, - сказал он. - Не знаю, может быть, и болит...
я не хочу... полно, полно !.. Я и не знаю, что со мною, - говорил он,
задыхаясь и отыскав наконец ее руку, - будь здесь, не уходи от меня; дай,
дай мне опять твою руку... У меня в глазах темнеет; я на тебя как на солнце
смотрю, - сказал он, как будто отрывая от сердца слова свои, замирая от
восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло.
- Бедный какой! Знать, не жил ты с человеком хорошим. Ты
один-одинешенек; нет у тебя родичей?
- Нет никого; я один... ничего, пусть! теперь лучше... хорошо мне
теперь! - говорил Ордынов, будто в бреду. Комната как будто ходила кругом
него.
- Я сама много лет людей не видала. Ты так глядишь на меня... -
проговорила она после минутного молчания.
- Ну... что же?
- Как будто греют тебя мои очи! Знаешь, когда любишь кого... Я тебя с
первых слов в сердце мое приняла. Заболеешь, опять буду ходить за тобой.
Только ты не болей, нет. Встанешь, будем жить, как брат и сестра. Хочешь?.
Ведь сестру трудно нажить, как бог родив не дал.
- Кто ты? откуда ты? - проговорил Ордынов слабым голосом.
- Я не здешняя... что тебе! Знаешь, люди рассказывают, как жили
двенадцать братьев в темном лесу и как заблудилась в том лесу красная
девица. Зашла она к ним и прибрала им все в доме, любовь свою на всем
положила. Пришли братья и спознали, что сестрица у них день прогостила.
Стали ее выкликать, она к ним вышла. Нарекли ее все сестрой, дали ей
волюшку, и всем она была ровня. Знаешь ли сказку?
- Знаю, - прошептал Ордынов.
- Жить хорошо; любо ль тебе на свете жить?
- Да, да; век жить, долго жить, - отвечал Ордынов.
- Не знаю, - сказала задумчиво Катерина, - я бы и смерти хотела.
Хорошо жизнь любить и добрых людей люб