ить, да... Смотри, ты опять, как
мука, побелел!
- Да, голова кругом ходит...
- Постой, я тебе мою постель принесу и подушку - другую; здесь и
постелю. Заснешь, обо мне приснится; недуг отойдет. Наша старуха тоже
больна...
Она еще говорила, как уже начала готовить постель, по временам с
улыбкой смотря через плечо на Ордынова.
- Сколько у тебя книг! - сказала она, сдвигая сундук.
Она подошла к нему, схватила его правой рукой, подвела к постели,
уложила и одела одеялом.
- Говорят, книги человека портят, - говорила она, задумчиво покачивая
головою. - Ты любишь в книгах читать?
- Да, - отвечал Ордынов, не зная, спит он или нет, и крепче сжимая
руку Катерины, чтоб уверить себя, что не спит.
- У хозяина моего много книг; видишь какие! он говорит, что
божественные. Он мне все читает из них. Я потом тебе покажу; ты мне
расскажешь после, что он мне в них все читает?
- Расскажу, - прошептал Ордынов, неотступно смотря на нее.
- Ты любишь молиться? - спросила она после минутного молчания. -
Знаешь что? Я все боюсь, все боюсь...
Она не договорила, казалось размышляя о чем-то. Ордынов поднес наконец
ее руку к губам своим.
- Что ты мою руку целуешь? (И щеки ее слегка заалели.) На, целуй ее, -
продолжала она, смеясь и подавая ему обе руки; потом высвободила одну и
приложила ее к горячему лбу его, потом стала расправлять и приглаживать его
волосы. Она краснела более и более; наконец, присела на полу у постели его
и приложила свою щеку к его щеке; теплое, влажное дыхание ее шелестило по
его лицу... Вдруг Ордынов почувствовал, что горячие слезы градом полились
из ее глаз и падали, как растопленный свинец, на его щеки. Он слабел более
и более; он уже не мог двинуть рукою. В это время раздался стук в дверь и
загремела задвижка. Ордынов еще мог слышать, как старик, его хозяин, вошел
за перегородку. Он слышал потом, что Катерина привстала, не спеша и не
смущаясь, взяла свои книги, слышал, как она перекрестила его уходя; он
закрыл глаза. Вдруг горячий, долгий поцелуй загорелся на воспаленных губах
его, как будто ножом его ударили в сердце. Он слабо вскрикнул и лишился
чувств...
Потом началась для него какая-то странная жизнь.
Порой, в минуту неясного сознания, мелькало в уме его, что он осужден
жить в каком-то длинном, нескончаемом сне, полном странных, бесплодных
тревог, борьбы и страданий. В ужасе он старался восстать против рокового
фатализма, его гнетущего, и в минуту напряженной, самой отчаянной борьбы
какая-то неведомая сила опять поражала его, и он слышал, чувствовал ясно,
как он снова теряет память, как вновь непроходимая, бездонная темень
разверзается перед ним и он бросается в нее с воплем тоски и отчаяния.
Порой мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего счастья, когда
жизненность судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет
прошедшее, звучит торжеством, весельем настоящий светлый миг и снится наяву
неведомое грядущее; когда невыразимая надежда падает живительной росой на
душу; когда хочешь вскрикнуть от восторга; когда чувствуешь, что немощна
плоть пред таким гнетом впечатлений, что разрывается вся нить бытия, и
когда вместе с тем поздравляешь всю жизнь свою с обновлением и
воскресением. Порой он опять впадал в усыпление, и тогда все, что случилось
с ним в последние дни, снова повторялось и смутным, мятежным роем проходило
в уме его; но видение представлялось ему в странном, загадочном виде. Порой
больной заб
мука, побелел!
- Да, голова кругом ходит...
- Постой, я тебе мою постель принесу и подушку - другую; здесь и
постелю. Заснешь, обо мне приснится; недуг отойдет. Наша старуха тоже
больна...
Она еще говорила, как уже начала готовить постель, по временам с
улыбкой смотря через плечо на Ордынова.
- Сколько у тебя книг! - сказала она, сдвигая сундук.
Она подошла к нему, схватила его правой рукой, подвела к постели,
уложила и одела одеялом.
- Говорят, книги человека портят, - говорила она, задумчиво покачивая
головою. - Ты любишь в книгах читать?
- Да, - отвечал Ордынов, не зная, спит он или нет, и крепче сжимая
руку Катерины, чтоб уверить себя, что не спит.
- У хозяина моего много книг; видишь какие! он говорит, что
божественные. Он мне все читает из них. Я потом тебе покажу; ты мне
расскажешь после, что он мне в них все читает?
- Расскажу, - прошептал Ордынов, неотступно смотря на нее.
- Ты любишь молиться? - спросила она после минутного молчания. -
Знаешь что? Я все боюсь, все боюсь...
Она не договорила, казалось размышляя о чем-то. Ордынов поднес наконец
ее руку к губам своим.
- Что ты мою руку целуешь? (И щеки ее слегка заалели.) На, целуй ее, -
продолжала она, смеясь и подавая ему обе руки; потом высвободила одну и
приложила ее к горячему лбу его, потом стала расправлять и приглаживать его
волосы. Она краснела более и более; наконец, присела на полу у постели его
и приложила свою щеку к его щеке; теплое, влажное дыхание ее шелестило по
его лицу... Вдруг Ордынов почувствовал, что горячие слезы градом полились
из ее глаз и падали, как растопленный свинец, на его щеки. Он слабел более
и более; он уже не мог двинуть рукою. В это время раздался стук в дверь и
загремела задвижка. Ордынов еще мог слышать, как старик, его хозяин, вошел
за перегородку. Он слышал потом, что Катерина привстала, не спеша и не
смущаясь, взяла свои книги, слышал, как она перекрестила его уходя; он
закрыл глаза. Вдруг горячий, долгий поцелуй загорелся на воспаленных губах
его, как будто ножом его ударили в сердце. Он слабо вскрикнул и лишился
чувств...
Потом началась для него какая-то странная жизнь.
Порой, в минуту неясного сознания, мелькало в уме его, что он осужден
жить в каком-то длинном, нескончаемом сне, полном странных, бесплодных
тревог, борьбы и страданий. В ужасе он старался восстать против рокового
фатализма, его гнетущего, и в минуту напряженной, самой отчаянной борьбы
какая-то неведомая сила опять поражала его, и он слышал, чувствовал ясно,
как он снова теряет память, как вновь непроходимая, бездонная темень
разверзается перед ним и он бросается в нее с воплем тоски и отчаяния.
Порой мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего счастья, когда
жизненность судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет
прошедшее, звучит торжеством, весельем настоящий светлый миг и снится наяву
неведомое грядущее; когда невыразимая надежда падает живительной росой на
душу; когда хочешь вскрикнуть от восторга; когда чувствуешь, что немощна
плоть пред таким гнетом впечатлений, что разрывается вся нить бытия, и
когда вместе с тем поздравляешь всю жизнь свою с обновлением и
воскресением. Порой он опять впадал в усыпление, и тогда все, что случилось
с ним в последние дни, снова повторялось и смутным, мятежным роем проходило
в уме его; но видение представлялось ему в странном, загадочном виде. Порой
больной заб