два шага от нее слышал, как стучало ее сердце; он видел, что она
вся дрожала от волнения и как будто от страха. Наконец кое-как сговорились.
Молодой человек объявил, что он сейчас переедет, и взглянул на хозяина.
Старик стоял в дверях все еще бледный; но тихая, даже задумчивая улыбка
прокрадывалась на губах его. Встретив взгляд Ордынова, он опять нахмурил
брови.
- Есть паспорт? - спросил он вдруг громким, отрывистым голосом,
отворяя ему дверь в сени.
- Да! - отвечал Ордынов, немного озадаченный.
- Кто ты таков?
- Василий Ордынов, дворянин, не служу, по своим делам, - отвечал он,
подделываясь под тон старика.
- И я тоже, - отвечал старик. - Я Илья Мурин, мещанин; довольно с
тебя? Ступай...
Через час Ордынов уже был на новой квартире, к удивлению своему и
своего немца, который уже начинал подозревать, вместе с покорною Тинхен,
что навернувшийся жилец обманул его. Ордынов же сам не понимал, как все это
сделалось, да и не хотел понимать...
II
Сердце его так билось, что в глазах зеленело и голова шла кругом.
Машинально занялся он размещением своего скудного имущества в новой
квартире, развязал узел с разным необходимым добром, отпер сундук с книгами
и стал укладывать их на стол; но скоро вся эта работа выпала из рук его.
Поминутно сиял в его глазах образ женщины, встреча с которою взволновала и
потрясла все его существование, который наполнял его сердце таким
неудержимым, судорожным восторгом, - столько счастья прихлынуло разом в
скудную жизнь его, что мысли его темнели и дух замирал в тоске и смятении.
Он взял свой паспорт и понес к хозяину в надежде взглянуть на нее. Но Мурин
едва приотворил дверь, взял у него бумагу, сказал ему: "Хорошо, живи с
миром", и снова заперся в своей комнате. Какое-то неприятное чувство
овладело Ордыновым. Неизвестно почему, ему стало тяжело глядеть на этого
старика. В его взгляде было что-то презрительное и злобное. Но неприятное
впечатление скоро рассеялось. Уж третий день, как Ордынов жил в каком-то
вихре в сравнении с прежним затишьем его жизни; но рассуждать он не мог и
даже боялся. Все сбилось и перемешалось в его существовании; он глухо
чувствовал, что вся его жизнь как будто переломлена пополам; одно
стремление, одно ожидание овладело им, и другая мысль его не смущала.
В недоумении воротился он в свою комнату. Там, у печки, в которой
стряпалось кушанье, хлопотала маленькая сгорбленная старушонка, такая
грязная и в таком отвратительном отребье, что жалко было смотреть на нее.
Она, казалось, была очень зла и по временам что-то ворчала, шамкая губами,
себе под нос. Это была хозяйская работница. Ордынов попробовал было
заговорить с нею, но она промолчала, очевидно со зла. Наконец, настал час
обеда; старуха вынула из печи щи, пироги и говядину и понесла к хозяевам.
Того же подала и Ордынову. После обеда в квартире настала мертвая тишина.
Ордынов взял в руки книгу и долго переворачивал листы, стараясь
доискаться смысла в том, что читал уже несколько раз. В нетерпении он
отбросил книгу и опять попробовал было прибирать свои пожитки; наконец взял
фуражку, надел шинель и вышел на улицу. Идя наудачу, не видя дороги, он все
старался, по возможности, сосредоточиться духом, свести свои разбитые мысли
и хоть немного рассудить о своем положения. Но усилие только повергало его
в страдание, в пытку. Озноб и жар овладевали им попеременно, и по временам
сердце начинало вдруг стучать так, что
вся дрожала от волнения и как будто от страха. Наконец кое-как сговорились.
Молодой человек объявил, что он сейчас переедет, и взглянул на хозяина.
Старик стоял в дверях все еще бледный; но тихая, даже задумчивая улыбка
прокрадывалась на губах его. Встретив взгляд Ордынова, он опять нахмурил
брови.
- Есть паспорт? - спросил он вдруг громким, отрывистым голосом,
отворяя ему дверь в сени.
- Да! - отвечал Ордынов, немного озадаченный.
- Кто ты таков?
- Василий Ордынов, дворянин, не служу, по своим делам, - отвечал он,
подделываясь под тон старика.
- И я тоже, - отвечал старик. - Я Илья Мурин, мещанин; довольно с
тебя? Ступай...
Через час Ордынов уже был на новой квартире, к удивлению своему и
своего немца, который уже начинал подозревать, вместе с покорною Тинхен,
что навернувшийся жилец обманул его. Ордынов же сам не понимал, как все это
сделалось, да и не хотел понимать...
II
Сердце его так билось, что в глазах зеленело и голова шла кругом.
Машинально занялся он размещением своего скудного имущества в новой
квартире, развязал узел с разным необходимым добром, отпер сундук с книгами
и стал укладывать их на стол; но скоро вся эта работа выпала из рук его.
Поминутно сиял в его глазах образ женщины, встреча с которою взволновала и
потрясла все его существование, который наполнял его сердце таким
неудержимым, судорожным восторгом, - столько счастья прихлынуло разом в
скудную жизнь его, что мысли его темнели и дух замирал в тоске и смятении.
Он взял свой паспорт и понес к хозяину в надежде взглянуть на нее. Но Мурин
едва приотворил дверь, взял у него бумагу, сказал ему: "Хорошо, живи с
миром", и снова заперся в своей комнате. Какое-то неприятное чувство
овладело Ордыновым. Неизвестно почему, ему стало тяжело глядеть на этого
старика. В его взгляде было что-то презрительное и злобное. Но неприятное
впечатление скоро рассеялось. Уж третий день, как Ордынов жил в каком-то
вихре в сравнении с прежним затишьем его жизни; но рассуждать он не мог и
даже боялся. Все сбилось и перемешалось в его существовании; он глухо
чувствовал, что вся его жизнь как будто переломлена пополам; одно
стремление, одно ожидание овладело им, и другая мысль его не смущала.
В недоумении воротился он в свою комнату. Там, у печки, в которой
стряпалось кушанье, хлопотала маленькая сгорбленная старушонка, такая
грязная и в таком отвратительном отребье, что жалко было смотреть на нее.
Она, казалось, была очень зла и по временам что-то ворчала, шамкая губами,
себе под нос. Это была хозяйская работница. Ордынов попробовал было
заговорить с нею, но она промолчала, очевидно со зла. Наконец, настал час
обеда; старуха вынула из печи щи, пироги и говядину и понесла к хозяевам.
Того же подала и Ордынову. После обеда в квартире настала мертвая тишина.
Ордынов взял в руки книгу и долго переворачивал листы, стараясь
доискаться смысла в том, что читал уже несколько раз. В нетерпении он
отбросил книгу и опять попробовал было прибирать свои пожитки; наконец взял
фуражку, надел шинель и вышел на улицу. Идя наудачу, не видя дороги, он все
старался, по возможности, сосредоточиться духом, свести свои разбитые мысли
и хоть немного рассудить о своем положения. Но усилие только повергало его
в страдание, в пытку. Озноб и жар овладевали им попеременно, и по временам
сердце начинало вдруг стучать так, что